Именно не решилась, а не «еще не успела», «отвлеклась на более важные дела»… Правда казалась ей такой глупой, такой позорной, что она никак не могла внутренне произнести эти слова, поэтому сказала вслух, еле слышно:

— Я боюсь.

За долгие десятилетия она прижилась здесь, обнаружила в человеческом теле не только мерзости и недостатки, но и удобства, привыкла смотреть на материальный мир живыми глазами, трогать его розовыми отростками, на кончиках которых у каждого крума свой уникальный узор, нюхать и пробовать на вкус — пусть она различала его слабо, но ведь прежде она и представить не могла подобное чувство.

Как вообще было раньше, как было до? В памяти Матильды всплывали какие-то бесформенные сгустки мыслеобразов, для их понимания нужны были другой разум, другие чувства, другая она. Оказавшись запертой в кадавре и привыкнув к нему, она изменилась до неузнаваемости — и кто знает, обратимо ли это. С тех пор как Начальство изловило Матильду, из дома никто не звал, никто не искал. А если того мира уже нет? А если там ее — «дырявую», как с отвращением сказал держатель кассы, — не примут? А был ли этот мир вообще когда-нибудь?

Словно пропасть разверзлась у ног Матильды — вот, у ног, она даже думать о себе может только как о едином целом с кадавром.

Чтобы справиться с экзистенциальной паникой, ужасом духа в чистейшем виде, она прибегла к проверенному средству — вспомнила о Хозяине. Хозяину надо помогать, сам он не справится. За Хозяином нужен глаз да глаз, а то потеряет голову. Хозяин такой беззащитный и всегда печальный, он пропадет без нее, он даже руку не поднимет, чтобы защититься от удара — к чему, будь что будет…

Хозяина нужно спасти.

Она осталась, чтобы помочь Хозяину."

"Оглянувшись на закрытую дверь, Матильда открыла рюкзак и стала быстро, по-беличьи прятать мелкие вещи в разных местах. Столовую ложку сунула за ржавую трубу, почтовую марку — под легко вынимающийся кусочек плитки в углу, бусы и кубик Рубика спрятала за бачком унитаза, английскую булавку воткнула в насадку для швабры между веревочными жгутами…

Пристроив по предмету в каждый малозаметный уголок, Матильда застегнула рюкзак с оставшимися и наконец начала умываться.

Лицо кадавра в зеркале, кирпично-красное, мокрое, с облупленным носом, сейчас казалось ей особенно безобразным.

— «Эксплоатировать человеческую плоть», — вспомнила она слова Варвары Спиридоновны, с остервенением соскребая струпья обгоревшей кожи. — Экс-пло-а-ти-ро-вать! Да мне этот кадавр никогда не нравился…

Это тело Матильда получила через пару лет после того, как Хозяина определили на московский перекресток.