А ты не узнал меня, когда мы встретились в самолете по дороге во Францию, гад такой, – пробухтела обиженно.

– Ты, правда, думаешь, что тебя можно не узнать? – я едва не рассмеялся. – С одного взгляда, только увидел и узнал. Но подумал, что ты не захочешь со мной дело иметь. Ведь не просто так ушла тогда и не вернулась.

– Не просто, – согласилась она неживым голосом и опять напряглась, закаменела. – Я тогда в больничке оказалась, с решетками на окнах. Там я в основном спала. А когда просыпалась, то очень плохо соображала.

Потом еще долго в себя приходила. Когда окончательно очухалась, начала приезжать к твоему дому. Но тебя там уже не было…

Это папочка постарался… Не пойму только, зачем он меня вернул к себе? Зачем я ему была нужна после того, как была с тобой?

– Может, это любовь такая? Любовь по требованию…, – предположил я. И начал осторожно поглаживать Снежку по спинке. Ей ведь сейчас терапия от воспоминаний потребуется. Иначе расстроится, распереживается. А ей нельзя нервничать.

– Эрик, – зашипела она, распознав мой маневр, – прекрати немедленно приставать. Мне, может, пострадать захотелось, что мы с тобой, два идиота, столько лет профукали.

– Ничего не профукали. У нас с тобой все только начинается. А до этого был тренировочный период, – я перестал маскироваться и облапал ее грудь. Начал мягко ласкать, чувствуя, что впадаю в щенячий восторг от того, как Снежка мгновенно откликается на мои прикосновения. – Мне кажется, или она у тебя успела немного подрасти, пока мы не виделись?

– Да я скоро вся подрасту, и совсем не немного, – припугнула она, подставляя грудь под мою ладонь, так, чтобы удобнее было гладить. – Я скоро в колобка превращусь, слезливого и капризного. Готовься, небритыш!

Я вдруг представил ее тело, уже налившееся соками, чтобы питать моего ребенка. И от этого видения беременной Снежки, толстенькой, отекшей, с распухшим носом и торчащим животом, я реально чуть не кончил.

– Бля, да что же ты со мной делаешь, – прорычал, подгребая ее под себя. Прижал, изо всех сил стараясь быть аккуратным, и принялся целовать в смеющиеся, уворачивающиеся от меня губы.

– Эрик, зачем-то побрившийся нехороший человек! Мы с тобой о серьезном разговариваем, между прочим. А у тебя все потрахушки на уме…

– Дурочка, – зарычал на нее, – какие потрахушки! Я тебя люблю, и сейчас любить буду. И всегда…

– Что всегда? – заинтересовалась она внезапно. Перестала уворачиваться от поцелуев. Поймала мое лицо своими ладошками и заставила смотреть на себя. Спросила дрогнувшим голосом. – Что всегда, Эрик? Скажи…

– Любил всегда. Наверное, в ту самую минуту, когда ты попыталась лишить меня попкорна в кинотеатре, и влюбился. В тощее чучело, снившееся мне потом несколько месяцев.