Братва выдоит его до капли, заставив отдать втрое. А я… А я даже успеваю на московский поезд! У меня в городе-герое пересадка.

Показав свой билет проводнику, я прошел в вагон. Принюхался. Пахло дымом и поездной едой. В купе на языке крутилось привычное «Мир вашему дому», но я сдержался, коротко поздоровался и полез на свою полку. Мне надо привыкнуть к тому, что я еду в одном месте с каким-то вахтовиком, суетной бабулькой и ее внуком лет десяти. Я немного отвык от такой компании, и мне нужно было слегка прийти в себя. Впрочем, лежал так я недолго. Я только что откинулся, у меня есть деньги, и я уже несколько лет не ел нормальной пищи. Так, чего я жду!

Мерное раскачивание поезда бросало меня из стороны в сторону, но оно никак не помешало мне добраться до рая советского общепита — вагона-ресторана. Тут пока что было пустовато. Наверное, потому, что Сыктывкар — станция отправления, а каждый советский человек, переодевшись в поезде в домашнее трико с оттянутыми коленками, тут же доставал вареные яйца, соль и жареную курицу. Я никогда не мог понять, почему это было именно так, но в глубине души подозревал, что в этом действии присутствует какой-то загадочный колдовской ритуал, который не дает погаснуть Солнцу. По крайней мере, пока я дошел до цели, то почти оглох от треска яичной скорлупы и потерял обоняние от запаха жареных кур.

— Красивая, покорми голодного бродягу, — я положил на стол пятерку, а пухлощекая официантка шепнула заговорщицким голосом.

— Рассольник не берите, лучше солянку. И шницель с картофельным пюре.

— Что ты меня лечишь⁈ — возмутился я — Вы в эти шницели и котлеты старое мясо пихаете. Давай эскалоп. Или бифштекс на худой конец.

— Нету!

Голос официантки дрогнул. Врет ведь, зараза.

— Поищи, — убедительно посмотрел на нее я, — не видишь, человек тянется к прекрасному! К тебе, например.

Советский союз рухнул, но его правила и обычаи будут жить еще долго. Я положил на стол вторую пятеру.

— Ладно, сделаю, — шепнула порозовевшая официантка. — Есть резерв для особых гостей. Мясо нежнейшее. Пальчики оближешь.

— И компот! — величественно кивнул я с видом Наполеона, одержавшего очередную победу. — А два раза по полста, красавица.

— Коньяк? — догадалась официантка, которая с трудом приходила в себя от неожиданного комплимента. Она сегодня по комплиментам перевыполнила годовой план. Впрочем, это было неудивительно. Красивой ее мог назвать только такой босяк, как я, не видевший женщину несколько лет.

— Само собой, — важно кивнул я, пытаясь припомнить, когда в последний раз пил коньяк. Получалось, что давно. Примерно тогда же, когда видел живую бабу. Внутри шевельнулось что-то правильное, мужское. Ага, не все значит, мне отбили вчера опера. А еще я понял, что тысяча — это не так-то уж и много по этой жизни.