— А в чем?

В том, что я не хочу, чтобы мой ребенок жил в атмосфере, когда родители друг другу, как чужие люди. Я не хочу, чтобы однажды к моему сыну подвалила какая-нибудь губошлепка со словами о том, что папа не любит ни его, ни маму. Я не хочу сочувствующих взглядов и пересудов за спиной. Я не хочу больше улыбаться и делать вид, что все хорошо, когда мы выходим куда-то вместе.

— Ни в чем. Я устала и мне нужен развод.

Смолин смотрит на меня, как на бестолковую куклу:

— Свет, когда наши отцы задумывали этот брак, я был против. Ты помнишь об этом?

Отвожу взгляд.

Конечно, помню. Кирилл тогда сразу сказал, что не хочет никакого договорного брака, и что навязанная предками жена, ему не нужна, даже ради дела. Это только я, дурочка, радовалась и была уверена, что стоит нам только пожениться и все наладится. Как полюбим друг друга, как заживе-е-ем. И вообще моей любви должно было хватить на нас двоих. Увы, не хватило."

"— Просто ты был умнее меня, — не скрывая горечи, признаю очевидное, — но какой бы брак между нами ни был, я не давала своего согласия на то, чтобы об меня вытирали ноги.

— Я груб с тобой? В чем-то отказываю? Не забочусь? По-моему, все пункты соблюдены.

Кроме одного. Ты меня не любишь…

Но этого пункта не было в договоре, как и пункта про верность.

— Остальное – мое личное дело, — сдержано продолжает он, и мне отчаянно хочется ударить его, отвесить пощечину, чтобы руке стало больно. Потому что его спокойная рассудительность убивает.

— Мы разводимся, Кир, — цежу сквозь зубы и, отпихнув его с дороги, пытаюсь уйти.

Он ловит. Хватает за запястье, сжимая его до боли, вынуждает остановиться.

— Ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Или забыла про договор? Нам никто не даст развестись.

Боже, как жжет в том месте, где он прикасается! Кажется, вот-вот и кожа расплавится.

— Это ты забыл. Вы все забыли. Договор – это не кабала, не контракт на пожизненное рабство. Брак может быть расторгнут, по желанию одной из сторон.

Смолин тихо смеется:

— Про неустойку напомнить?

— Мой адвокат уже все посчитал.

Впервые с начала разговора он подбирается, откидывая маску равнодушного сукина сына. Взгляд становится жестким:

— Готова все отдать.

— Забирай, — выдергиваю руку из его захвата, — только подпись не забудь поставить в нужном месте.

— Думаешь, отец погладит тебя за это по голове?

Об отце я вообще не думаю. Я для него – товар, золотая кобыла, которой можно торговать ради своей выгоды. К сожалению, я поняла это слишком поздно. Когда пришла с чемоданами домой, после того как Смолин впервые показал, что для него значу я и наш брак. Рыдала, говорила, что хочу развестись. А отец вместо того, чтобы заступиться и утешить, приказал возвращаться обратно и не страдать херней.

— Мне плевать, Кир. Просто дай мне развод.