Журналист спрятал документы на машину во внутренний карман дубленки и молвил"":

– А во-вторых, мне сегодня ночью очень нужна машина.

– Ах, вот оно что! – зловещим тоном прошипела пьяная Кирка и пребольно саданула его локтем под ребра. – Негодяй!

Выскочила наружу, прокричала:

– Ты еще мне за это заплатишь! – и изо всех сил саданула дверцей.

Пока она не передумала и не натравила на него своего отца или, пуще того, гаишников, Дима сорвал малютку-машинку с места. Вырвался из двора и тут же остановился на проспекте. Надо было написать самому себе доверенность от имени Кирки.

Имя-отчество он ее, естественно, знал, адрес тоже, а придумать номер паспорта, а также время и место его выдачи, труда не составило.

***Около девяти вечера Полуянов подруливал к дому на проезде Шокальского, где раньше жила его мама.

В последние годы пейзаж здесь сильно переменился. Снесли старые хрущобы и вместо них настроили современные дома. Однако мамин дом, серую одноподъездную двенадцатиэтажку – почти ровесницу снесенных зданий – почему-то не тронули.

Диме уже давно пора было озаботиться судьбой этой квартиры: или продать, или поменять, давая в придачу свою на Краснодарской, на большую.

Об этом даже хозяйственная Надя ему пару раз говорила. Однако Полуянов все тянул. Все ему казалось: если он продаст мамино жилье – еще какая-то часть мамы исчезнет из его памяти. А в квартире до сих пор – почти пять лет прошло со времени смерти Евгении Станиславовны – все вещи оставались на тех же местах, все безделушки, фотографии… Диме даже чудилось – хотя быть этого не могло, – что здесь он чувствует запах, присущий только маме, одной лишь ее квартире… Единственное, какую выгоду извлекал Полуянов из маминого жилья, – пару раз сдавал его за символическую плату своим коллегам. Ведь журналистам «молодежки» часто требовалось жилье: то они уходили из семей и им надо было пару месяцев где-то перекантоваться, то кого-то из провинциальных собкоров переводили в столицу – с перспективой получения жилплощади года через два-три…"

"Однако сегодня Дима приехал сюда отнюдь не за ностальгическими воспоминаниями. Мама, будучи жива, вела огромный альбом, куда вклеивала все до единой публикации сына – включая двадцатистрочные заметки.

После ее смерти Полуянов, естественно, бросил громоздкую и пунктуальную затею – и даже альбом к себе на квартиру не перевез. Надежда несколько раз высказывала желание продолжить дело рук Евгении Станиславовны, однако, хоть Диме и лестно было такое внимание к собственному творчеству, отвечал он подруге всякий раз самоуничижительно: «Еще не хватало!.. А если бы я слесарем работал – ты бы все выточенные мной детали собирала, да?..