Но потом война закончится, и надо будет жить дальше. Рожать детей, воспитывать их. А если бы я сейчас рассказала все графу, то тебя сегодня же расстреляли бы.

Она помолчала, разглядывая мое лицо. Глаза ее были не сказать, чтобы по уши влюбленные. Немки вообще не умеют влюбляться без оглядки и без памяти, как русские. Она смотрела на меня как на породистого жеребца. Провела пальцем по скуле, по подбородку.

— Война закончится, и мы с тобой уедем в Штутгарт, — твердо прошептала она. — У нас будет трое детей… Нет, четверо! Две девочки и два мальчика. Я научу тебя кататься на горных лыжах. А еще у тебя будет свой кабинет, и ты будешь переводить на немецкий язык русские книжки. Или не только русские, какие там еще языки ты знаешь? Моих денег достаточно, чтобы жить припеваючи, но ты ведь не сможешь просто сидеть без дела, верно?

Ох, Марта… Прямая, практичная, честная Марта! Она уже все распланировала, поэтому помешать ей не сможет вообще ничего. Даже то, что я русский шпион а может и сам красный вервольф.

— А теперь садись за свой стол и делай свою работу! — она толкнула меня в грудь ладошками, а потом вдруг опять приникла всем телом и обняла.

Я обнял ее в ответ, даже не зная, плакать мне или смеяться.

Везет мне сегодня. Ох, как же мне сегодня везет! Я скрестил пальцы у нее за спиной. Удача, только не отворачивайся! Покрутись где-нибудь здесь еще несколько дней, посыпь меня какой-нибудь фейской пылью, посвети светлым ликом. Позволь мне довести дело до конца…

Музыка за дверью оборвалась визжащей нотой. И в ту же секунду на столе у Марты затрезвонил телефон.

— Да, герр граф, мы немедленно идем! — отчеканила Марта, повесила трубку и кивнула мне на дверь в кабинет графа. — Нас требуют к себе.

— Понял, — я выдохнул и сосчитал мысленно до пяти.

Граф сидел на стуле, далеко отодвинувшись от стола. Сложил ногу на ногу и покачивал носком ботинка, как будто сам себя пытался загипнотизировать. Светло-серый костюм в тонкую полоску, запонки с крупными рубинами, такой же рубин на заколке для галстука. Выглядел он безупречно, как всегда. Но что-то такое притаилось на дне его глаз… Что-то темное, тяжелое. Безумие. И его тонкие артистические пальцы вторили этому безумию в такт, выстукивая на колене замысловатый ритм. И еще он как будто похудел еще сильнее, и от этого выглядел старше.

— Герр Алекс, Марта, — сказал он серьезным и торжественным тоном. — Я хочу, чтобы вы взяли стулья и подсели поближе ко мне. У нас с вами будет долгий разговор.

— Я возьму блокнот и ручку, — Марта шагнула, было, к нашей каморке, но граф жестом ее остановил.

— Нет! — почти крикнул он. В голосе — едва заметные истерические нотки. — Никаких записей. Вам все придется запоминать.

Я сначала придвинул стул для Марты, потом для себя.