Кажется, у меня дрожат руки… Стянул тугую бретельку с плеча, наклонился, тронул губами… И повторил за пальцами — ниже и ниже…

— Прибавляется? — прошептала Тина.

Я кивнул, не взглянув на чаронометр. В бездну его!

— Еще, — прорычал я.

Мне надо еще!

Рывком притянул девушку к себе, впился в губы. Уже жадно. Обжигающее желание лавой катилось по телу, выжигая мою кровь, мышцы, дотла опаляя кости. Мне надо… еще! Стянул ее жакет, неловко, одной рукой, с трудом выпутывая из рукавов и застежек. Нервно потянул края рубашки, раскрывая. Аддерли подняла затуманенный взгляд. Кажется, хотела что-то сказать.

Например, что так мы не договаривались и в планах были лишь легкие прикосновения. Но я закрыл ей рот поцелуем. Не глядя, сдвинул белье Тины и ладонью накрыл ее грудь. Сжал затвердевшую вершинку соска, прокатил между пальцев. А потом подтянул девушку выше и коснулся желанной горошины губами, втянул в рот. Тина тихо застонала, откинула голову, задела ветку с цветками. Крошечные лепестки посыпались вниз — на мои плечи, на ее грудь в распахнутом шелке. И скользнули ниже — к животу. Я последовал за ними. Желание прикасаться к ней кажется почти безумием, я ощущаю себя пьяным…

— Эш… чаронометр…

Что? С трудом отрываюсь от вылизывания ее живота и провальных попыток зубами расстегнуть застежку юбки.

Тина хватает мою руку, смотрит. И улыбается. Улыбается, чтоб я сдох! И, зная ее, понимаю, что это значит. Снова прибавка. У меня.

Ненормальная. Она ненормальная.

Впрочем, я всегда это знал.

Опустился спиной на землю, не разрывая сплетения рук и взглядов. Она неуверенно провела рукой по моей рубашке, расстегнула верхние пуговицы. Я чуть не взвыл. Быстрее… Раздери меня твари Гряды! Скорее!

Но заставил себя лежать и смотреть.

Как она сражается с шейным платком и проклятой застежкой, как проводит ладонью по груди. И вздрогнул. Я забыл, что снял утром бинты. Раны закрылись, но шрамы выглядели отвратительно.

Я напрягся. Даже пылающее возбуждение схлынуло, оставляя пепел. Зачем я позволил ей расстегнуть эту проклятую рубашку?

Тонкие пальчики очертили рваный рисунок рубцов.

— Больно? — прошептала Тина.

— Очень, — усмехнулся я, выдыхая. Никакого отвращения. Ну да. Это ведь она… Самая невозможная девушка из всех.

 — Очень больно. Только не там.

— А? — Она округлила глаза, соображая."

"И я рассмеялся, когда Тина поняла и покраснела. Желание взвилось снова, сразу выжигая мозги напрочь. Пора признать, что я схожу по пустышке с ума. Что испытываю не поддающееся разуму и воле притяжение к ней. Что не могу с этим бороться. Что даже не хочу.

И это страшнее, чем яд аспида.

— Эш! У тебя уже шестьдесят единиц, — обрадовалась она.

У меня уже полностью слетевший самоконтроль, хриплый рык, застрявший в глотке, и жгучая боль в паху.