— А ты бы хотела, чтобы я за тобой следил?

Внизу нарастает жар. Пульсирует. Ног почти не чувствую.

— Хватит… Гера… — я выдыхаю почти стон. — Слежка — это не о здоровых отношениях, и она бы ничего не изменила…

— Но ты бы хотела, чтобы я следил за тобой? Признайся, тебя это заводит? — пальцы бегут к яремной ямке. — Ты же сама сказала, что тебе нравилось, когда я за тобой бегал. А если бы следил? Был всегда рядом. Всегда за твоей спиной?

— Это про одержимость, а не про любовь…

Я увиливаю от прямого ответа, но Герман угадал. Я бы хотела, чтобы он был одержим мной и чтобы он от этой одержимости годами страдал."

"Чтобы он со стороны смотрел на меня и наблюдал за моей жизнью, осознавая, что для него в ней нет места.

— Ко мне тут пришла мысль, что мне стоило быть с тобой тираном, Фиса, — улыбается левым уголком губ. — Может быть, я дал тебе слишком много свободы?

— Нет, я бы сопротивлялась…

— Конечно, — наклоняется ближе, — но, может, в этой борьбе ты бы не заскучала со мной, а? Не раздражение чувствовала, а боялась бы…

— Ты бы хотел, чтобы я тебя боялась? — тихо и нервно смеюсь я. — Серьезно? Вот как?

Молчит несколько секунд и тихо отвечает:

— Хуже раздражения и отвращения ничего нет, Фиса. Оно хуже даже страха.

Закрываю глаза, и по моему лицу пробегает легкая гримаса сожаления.

— Я согласна, — коротко киваю. — И я сама больше не хочу подобного испытывать, Гера. Это убило во мне женщину.

Именно так. Во мне умерла женщина. Я после развода ни разу к себе не прикоснулась. Не мастурбировала. Мне не снились эротические сны, я не фантазировала в постели перед тем, как заснуть.

— А теперь? — спрашивает Герман и выдыхает в ухо. — Ты не начала просыпаться, Фиса?

На меня потоком обрушивается жар от влажного и горячего шепота, и я вот-вот сползу по стене от слабости.

Как давно во мне не было этого ощущения густой неги и вместе с ней требовательного напряжения.

— У тебя другая женщина, Гера.

Упираюсь ладонями в его грудь, и на несколько секунд замираю, чтобы почувствовать его сердце.

Господи, что мы творим?

— Так нельзя…

Нельзя, но сладко.

Потому что запретно, а станет обыденностью, то творческая натура Фиса заскучает и опять начнет раздражаться по пустякам.

Поэтому мне страшно сделать шаг к Герману.

Мы можем все опять повторить.

— Нельзя, — соглашается Герман, на мгновение касается губами щеки, вдыхая мой запах, и отступает. — Ну, иди.

Взгляда не отводит, будто сканирует меня, а я чувствую разочарование. Он меня отпускает?

Позволяет уйти?

— Да, — бочком ползу по стене в сторону прихожей, — я пойду. Мы должны быть взрослыми.

— Согласен, — Герман скрещивает руки на груди, провожая меня взглядом. — это ведь так увлекательно быть взрослыми.

Глава 46.