Ей достались редкие взгляды: торговцы, запоздало убиравшие товар, дивились, кто же такая – невиданной храбрости. Остеречь неразумную барышню желающих не нашлось. Да она и не ждала ничьих советов. Уверенно постучала туда, где полагалось быть окну, и подняла вуаль. Дверь скрипнула и выпустила облако пара – внутри было жарко натоплено. Куня стоял в одной рубахе, тулуп кое-как накинут на плечи.

– Мать честная, – сказал он, присвистнув. – Куда ж ты лезешь? Или совсем разума лишилась?

– Нужда заставила, – ответила Агата, не оборачиваясь на долетевший крик. Не повезло кому-то, бывает.

Куня выразительно сплюнул.

– Ради перстенька, что ль, головой рискуешь? Из-за копеек? Так я ведь больше не дам, не пожалею.

– Тут другой оборот выходит. Мне понт пустили[5].

– Тебе?! – Куня поймал тулуп, съехавший от удивления, не иначе.

– Затем и пришла.

– Что взяли?

– Мой товар, рыжье и сверкальцы[6].

– И много? – только и спросил Куня и сразу исправился: – Что это я сморозил? За колечком не пришла бы.

– Пришла потому, что уговор держу. Так ведь?

Куня молча кивнул.

– А добрый человек моего купчика перехватил и вычистил, – сказала Агата. – И порешил. Обида у меня большая, Куня. Справедливости хочу.

Разговор становился слишком серьезным. Куня запахнулся в тулуп, будто тулуп защитит от неприятности.

– Когда?

– Вчера к ночи. В «Славянском базаре».

– Не наши. Туда дорожка не протоптана.

– Слишком жирный кусок взяли. Мой кусок.

– Не было такого. Я бы знал.

– Конечно, знал бы. Как же иначе?

– Постой, – Куня насторожился. – Ты это о чем?

– О том, что мое к тебе приплыло, к кому же еще.

Прямое оскорбление Куня спустил, благо свидетелей не было, никто не слышал. Хотя кто его знает, где чужие уши торчат.

– Чего хочешь? – спросил он.

Перед громадным мужиком Агата стояла, как ягненок перед волком. Но ягненок был слишком дерзкий.

– Свое возьми, а мое верни, – сказала она. – По справедливости. По уговору.

Притоптав каблуком снег, и без того мерзлый, Куня откинул отворот тулупа и упер руку в бок.

– Понимаешь, что сказала? – тихо проговорил он.

– Понимаю, что свое вернуть хочу.

– Ты меня, вора, во лжи обвиняешь?!

– Верни мое, а дальше как хочешь. Еще и человека порешили, на мою репутацию тень бросили.

Повисла тишина.

– Вот что, краля, тебе скажу, – начал Куня. – Ты к миру нашему воровскому не приписана, касательства не имеешь. Так, ошивалась с боку припеку. Терпел тебя, потому как наглая, смазливая, но умная. Только ума твоего бабьего не хватило понять: вот так пальцем поведу – от тебя следа не останется. Ты на кого посмела рот открывать? Прихлопнуть бы тебя как муху. Но так и быть: прощу на первый и последний раз. Как бабу прощу. Хотя надо бы проучить, чтоб язык за зубами держала.