Пока все боятся предпринимать резкие шаги, кругами ходят, помнят Гражданскую войну и «большую чистку». Страшно новую кровь пускать, не зная, чем это может закончиться. И ему страшно: джинна из запечатанной бутылки выпустить легко, трудно обратно загнать. Раскрутившийся маховик тридцать седьмого еле остановили, еще бы немного, и он всех смёл, как тех французских робеспьеров, что чужие головы на гильотине без разбора рубить стали. По краешку прошли. Навсегда тот испуг запомнили и уцелевшие жертвы, и их палачи.

Нет, на открытое противостояние теперь никто не решится. И его, если до дела дойдёт, постараются убрать тихо.

В лучшем случае объявят больным и недееспособным, отправят куда-нибудь лечиться, помещая в газетах бюллетени о состоянии его здоровья. Но более вероятно, что он скоропостижно скончается от какой-нибудь хвори. Не оставят его в живых из опасения, что он может обратиться напрямую к народу.

Но и ему теперь в драку бросаться не следует — одному против всех. Надо вначале продвинуть на должности своих людей, хорошенько подготовиться, а потом…

Хотя, может, это старость… В молодости, когда на эксы шёл, для партии деньги добывая, да и после, на Гражданской, ни черта не боялся.

В тридцатых по Москве один ходил без охраны, в шинельке и шапке-ушанке, хотя были уже покушения. А теперь страшно. Ошибиться страшно. Умереть страшно прежде времени. Хочется на покой, чтобы тихо дожить свой век, уехать в Грузию, на родину, пить хорошее вино, произносить тосты с друзьями, которые еще живы. Грузины долго живут, может, еще лет десять, а то и двадцать ему судьба отпустит…

Так мыслит Иосиф Джугашвили. Но не так думает товарищ Сталин. Товарищ Сталин понимает, что тихой старости не будет — ослабит он вожжи, сшибут его и затопчут.

Слишком он для всех опасен, слишком много знает и многим мозоли оттоптал. Вожак стаи не умирает от старости, он погибает в драке, в грызне… И тут уж кто кого…

* * *На этот раз встреча была сумбурной и нервной — товарищ Берия то и дело куда-то выходил, хватался за телефон, что-то коротко кричал в трубку, ломал на принесённых конвертах сургучные печати, бегло пробегая текст, отбрасывал листки.

— Это что? — выговаривал он дежурному офицеру. — Это правительственная почта или любовная переписка? Почему сразу не доложили, не положили на стол?!

— Письма только утром пришли.

— Утром?.. А теперь два часа дня! Вы этот штамп видите? Вы читать умеете, я вас спрашиваю? Читайте!

— Срочно.

— Срочно, а не потом как-нибудь! Срочно — это значит немедленно, сей момент! Это как понос, когда ни минуты промедления. У вас был понос?

— Так точно, случалось.

— И вы до обеда ждали?

— Никак нет, я сразу…

— А почему письмо не сразу? Или вы считаете, что товарищ Берия занимается тут пустяками?

— Никак нет.