– Краснощекой – да, но училась средне. До седьмого класса – председатель совета отряда. Верила в коммунизм.

– Что ж не пошли по идеологической линии?

– Слишком искренне верила. Противно стало хороводиться с малолетними бюрократами.

– Да, начетничество в те времена было страшное, – подхватила Наталья Павловна, – Михаил однажды оказался на волосок от исключения из английской спецшколы.

– Неужели? – бесцеремонно поинтересовалась Мила.

– Представьте себе, Милочка!

Старуха бросила на нее ледяной взгляд, который не ускользнул от внимания гостя. Спрятав улыбку, он подмигнул Миле.

Наталья Павловна ничего не заметила.

– В школе была такая форма изучения английского – календарь, – продолжала она. – По пятницам дети должны были представлять на английском языке доклад о памятных датах недели. Миша с одноклассником решили рассказать про праздник Пасхи. Для наглядности мы покрасили яйца, чтобы подарить всем детям и учительнице. Красили луковой шелухой, специальных красок тогда не продавали. Мы не были воцерковленными людьми, но Пасху праздновали, это была семейная традиция. И вот настала Страстная пятница, мой бедный сын отправился в школу с корзиной крашеных яиц.

В тот день Мишина классная руководительница заболела, ее замещала учительница географии, еврейка, между прочим. Доклад ей очень понравился. И когда Мишина классная выздоровела, географичка рассказала ей о докладе и похвалила детей. Что тут началось! Наша русская учительница возмутилась разнузданной пропагандой религии в школе, побежала к директору, вызвали родителей… С большим трудом мы отстояли детей. А когда Миша учился в выпускном классе, началась перестройка. И, представляете, на очередном родительском собрании эта партийная кликуша в моем присутствии заявляет: ах, Пасха скоро, надо в церковь идти, куличи святить!

Константин улыбнулся и попросил еще чаю.

– Типичная картина того времени, – сказал он. – Правоверные коммунисты сжигали партбилеты. Хотя, как бывшие последователи Маркса, должны были помнить его слова: нет большей низости, чем разрешенная смелость. Но у нас слишком уютная атмосфера за столом, чтобы сворачивать на такие темы.

Женя вдруг подумала, что ей и правда уютно. Раньше она никогда не видела семейство таким веселым и беззаботным.

Даже мрачная гостиная в два узких окна, всегда наводившая на Женю тоску, посветлела.

«Константин – мой муж», – вдруг поняла она отчетливо. Странное ощущение. Ни любви, ни душевного подъема, просто знание своей судьбы.

За столом продолжалась беседа, а Женя молчала, переживала свое откровение. Смотрела, как Долгосабуров смеется, пьет чай. Эти губы скоро будут целовать ее."

"Женя была невинна, насколько это возможно для девушки двадцать первого века.