С трудом вспомнил, как чуть не подрался с каким-то мужиком, как Измайлов с другими парнями растаскивали их по разным углам. Помнил Тимофееву, появившуюся в разгар веселья и пристроившуюся на соседнем барном стуле. Помнил, как она то и дело пыталась коснуться его, то ненароком задев рукой, то прижавшись ногой, затянутой в кружевные чулки, как садилась таким образом, чтобы выставить на показ свою пышную грудь с глубоким декольте. Настойчиво пыталась похвастаться очередной татухой где-то там… А он смотрел и думал о том, какая же она шалава. Кажется, в конце даже озвучил эту мысль вслух, за что получил звонкую затрещину и ведро словесных помоев. Не жалел. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

Тревога усиливалась по мере того, как память упрямо не хотела выдавать, как он помирился со Златой. Он ей звонил? Она сама вернулась за ним, в надежде достучаться? Или он сам все-таки поехал?

Темнота, и ни одного просвета. Это же надо было так нажраться!

Тревога уже не просто клубилась где-то внутри, она обволакивала все его существо, кричала, рвала душу когтями.

Как он помирился со Златой? Как? Хотя бы намек…

Все больше росла уверенность, что что-то неправильно, что-то не так.

Что? Что твою мать, не так?

И тут до него дошло.

…Запах. Чужой, чуть сладковатый, с резкими нотками, пряным налетом, оседающим на языке. Злата так не пахла.

Резко отстранившись, попытался нащупать кнопку рядом с кроватью. Рука наткнулась на небрежно брошенные часы, на какую-то шелестящую бумагу, на книгу и еще не пойми на что, прежде чем пальцы коснулись выключателя.

Вспышка света показалась ядерным взрывом. Удар по глазам, так что виски скрутило от боли, а желудок подскочил, едва не распрощавшись со своим содержимым.

Ни черта он не дома. В баре, на втором этаже. В комнате отдыха, которую они с Измайловым оборудовали, на тот случай, если доведется заночевать.

Довелось. Заночевал.

Он проглотил ледяной ком, вставший поперек горла, и обернулся через плечо.

— Твою мать…

Рядом с ним, свернувшись калачиком спала Люба. Глядя, как по ее загорелой спине темным пятном распласталась татуировка лилии, Краев напрочь забыл, как дышать.

Девушка заворочалась, натянула одеяло на голову и сонно пробубнила:

— Дай поспать. Ночь еще…

Он шумно выдохнул, дернулся, будто ударили в солнечное сплетение, и выкатился из кровати. Как и ожидалось, в чем мать родила.

Шелестящая бумага на тумбочке — обертка от презерватива. И не одна.

Замутило еще сильнее. Потому что, память-сука, наконец, решила очнуться и вывалить до хрена подробностей того, как на самом деле закончился вчерашний вечер.

— Твою мать, — простонал, сжимая пальцами переносицу, — твою мать…

— Краев, хватит бухтеть.