Когда мы в первый раз оставили на острове шхуну, он долго осматривал ее, пожевывая усы, чем и шрамом в придачу и запомнился мне. Судя по длине усов, думал он редко.

— Курень у них в балке. Туда и коней на ночь заводят, не угонишь. Охрану выставляют по два человека на каждой стороне наверху. Только обычно дрыхнет эта охрана, — рассказал Лука.

Судя по докладу, мозги у него все-таки остались в покореженном черепе. Наверное, бродники сами собирались напасть ночью, да духа не хватило.

— Твои люди смогут тихо снять охрану? — спросил я."

"— Смогут, конечно, — ответил он. — Толку все равно будет мало. Склоны и весь глухой конец балки вишняком густым порос, не подберешься к ним без шума. А если заходить с открытой стороны, кони там, почуют и заржут. Разбойники не даром остановились там. Оттуда и до порогов близко. Ждут, видать, когда караваны ромейские придут с моря.

Наверняка разбойники знают, что крарийцы следят за ними. Первое время были настороже, ждали нападения, а потом решили, что их боятся. После чего возомнили себя крутыми парнями. Выказывают свое презрение к крарийцам, игнорируя слежку. Этим я и решил воспользоваться.

Часовых крарийцы сняли без шума. Это было не сложно, потому что все четверо спали без задних ног. После чего к краям обоих склонов подобрались крарийские лучники и мои арбалетчики. Последние заняли ближний склон, потому что он был более пологим, до противника было дальше. Луки у крарийцев были простые, из двухслойного дерева. Такие били от силы метров на сто. С всадниками и двумя десятками копейщиков я ждал рассвета неподалеку от открытой части балки, чтобы нанести удар с той стороны.

Утро не спешило начинаться. Темная, безлунная ночь, казалось, никогда не кончится. Я сидел на корточках, прислонившись спиной в нагретому за день и все еще не остывшему камню-песчанику. Степняки стараются держаться подальше от таких камней, потому что в них часто бывают трещины и дыры, в которых могут ночевать гадюки. Мне было пофигу. Как утверждал Френсис Дрейк, кому суждено болтаться на рее, тот не погибнет от пули. Мне через несколько дней суждено оказаться в море.

Сколько раз я пытался засечь момент перехода от тьмы к свету, но ни разу не удавалось. Вроде бы все еще темно, а потом вдруг бах — и видишь, что уже посветлело. Так случилось и на этот раз. Я встал, размялся. Мне повели коня — невзрачного степного жеребца соловой масти. В его морде была какая-то воловья покорность, но при этом бежать быстро жеребец упрямо отказывался, абсолютно не реагируя на шпоры. Сейчас быстро скакать не надо было. Мы ехали шагом, чтобы копейщики не отставали. Перевели коней на рысь, когда до лошадей разбойников оставалось метров пятьсот. Все равно они скоро учуют других жеребцов и подадут голос. Пехотинцы побежали за нами.