Он говорит: да, оно напоминает мне о том русском танцовщике, Нуреев, кажется, его звали, да? – когда он перешагивает барьер, отделяющий советский лагерь от западного в аэропорту Бурже, в начале шестидесятых.

Он видит в этом движении что-то романтическое и опасное, проявление непокорности, неподчинение дисциплине, неискоренимое стремление к свободе, потребность вырваться. И дальше – прыжок. Бывают вечера, когда ему хочется думать, что этот прыжок чем-то похож на тот, что стал причиной исчезновения его отца, и это его поддерживает.

В слове «отступничество» есть и еще одна идея: ему не хватает отца, который его оставил (и подставил тоже). И оба эти смысла тут абсолютно уместны.

Сперва: вина, нарушение, проступок. Он не выполнил обязательства, сошел с прямого пути, нарушил неписаные правила, согрешил против установленного порядка, сыграл против своих, растоптал оказанное ему доверие, оскорбил своих близких, друзей, он – предатель.

Потом: рана, боль, горе. Его тут не было, когда на него рассчитывали, он оставил вместо себя пустоту, которую ничто не заполнит, вопросы, на которые никто не мог ответить, неустранимую тоску, потребность в эмоциях, которую никто не в силах утолить.

Я спрашиваю, пытался ли он отыскать след отца. Он отвечает: сначала – нет. Он уважает его решение, даже если не понимает, даже если оно причиняет ему боль, даже если он считает его невероятно болезненным для своей матери (к тому отказу должна была, вероятно, примешиваться оскорбленная гордость). Он, сквозь зубы: ну, через некоторое время я решил найти его, я даже подумывал нанять сыщика. Потребность понять еще усилилась. И потребность поговорить – тоже. Потому что это безмолвие сводит его с ума. Он говорит: в итоге я отказался. Перед ним собственная взрослая жизнь, собственное будущее, которое надо строить, не нужно, чтобы на нем висело прошлое, тягостное наследие семьи (обида снова взяла верх, остальное было делом времени)."

"А я-то все продолжал думать: как вообще можно смириться с такой неопределенностью, с такой потерей, которая все же не смерть, с такой недосягаемостью, которая все же преодолима, с таким призрачным существованием, как приспособиться, как скрыться от накатывающей, будто морской вал, потребности исправить этот обман, положить конец притворству, не терпеть больше это странное положение, да и просто эту тоску (к которой то и дело возвращаешься). Мы можем, конечно, уважать чужой выбор (даже если считаем его эгоистическим), но ведь есть еще своя собственная боль, свой гнев и своя грусть, с которыми надо справляться. И я не задал этого вопроса брошенному сыну.

А потом однажды, когда его никто и ждать не ждал, отец вернулся в родные места. Поселился на одной ферме неподалеку.

Это было в прошлом году.