Несмотря на решительный уход из семьи и задуманную им новую жизнь, он снова вернулся к своим привычкам, к своему стыду, к невозможности любить кого-то долго.

Я думаю о людях, с которыми познакомился во время встреч в книжных магазинах, о мужчинах, которые признавались мне, что лгали долгие годы, прежде чем наконец принять себя такими, как есть, прежде чем всё оставить и всё начать сначала (они узнáют себя, если прочтут эти строки). Но у него не оказалось такой смелости.

Я говорю «смелость», но, может быть, тут речь о чем-то другом. Те, кто не совершил этого шага, кто не начал жить в согласии со своей внутренней природой, – вовсе не обязательно испугались: возможно, эти люди заблудились, сбились с пути; потерялись, как можно потеряться в чаще слишком большого, чересчур густого или слишком темного леса.

Сын продолжает рассказ. В том ящике было еще одно письмо в запечатанном конверте, чуть пожелтевшем, без указания адресата. Он не подумал, что это что-то незначительное: счет или другой официальный документ. Он вскрыл конверт не без некоторой тревоги: опасался, что отец припрятал там свою последнюю волю, потому что, как понял сын, это письмо написал он сам."

"Он говорит: оказалось, что письмо было написано очень давно и не отправлено. Оно адресовано вам. Начинается с вашего имени. Там дата – август 1984 года.

Я вглядываюсь в его лицо. Череда признаний создала эффект насыщения, как если бы усилитель уже просто не мог выдать бóльшую мощность. Чтобы избежать искажения этого внутреннего звука, которое, впрочем, слышу только я один, спрашиваю: ты прочел? Он отвечает: да. И тут же вынимает его из кармана куртки и протягивает мне. Оно сложено пополам, немного помято. Он говорит: вот поэтому я и попросил вас о встрече – чтобы его отдать.

И добавляет: только прочтите потом, когда я уже уйду, ведь это ваше с ним дело, только его и ваше.

Я отвечаю, что согласен. Хватаю письмо. Я думаю, вдруг на самом деле он боится, что я потеряю лицо, и хочет оградить меня от своего присутствия.

Дальше? А дальше – молчание. Долгие минуты тишины. Потому что говорить больше не о чем, все уже сказано, и остается только разойтись, но это не получается, мы не готовы, на самом деле нам хотелось бы еще ненадолго остаться вместе, удержать этот момент, потому что мы догадываемся, что он последний, что больше ничего не будет.

В конце концов я говорю: что теперь будешь делать?

Он отвечает: вернусь в Калифорнию, я взял билет на самолет в воскресенье утром. Поеду домой, ведь теперь мой дом – там. Здесь мне больше делать нечего, ничто меня тут не держит.

И снова тишина. Снова ничем не заполненные минуты. Обмен взглядами. Снова отложенная неотвратимость расставания.

На этот раз заговаривает он: а вы? Напишете об этой истории, конечно? Вы ведь не сможете удержаться.