Глаза отца встретились с моими.

— Ей… нужен… отдых. — он кашлял, стонал в агонии.

Я схватил маму за руку и повел к выходу.

— Ложись на диван. Тебе нужно отдохнуть.

Она не протестовала. Она обхватила меня руками.

— Ты и твой отец такие сильные. Мы с Эммой пропали бы без вас.

Я кивнул, затем осторожно оторвал ее руки от себя и вернулся в спальню, закрыв за собой дверь. Папа рухнул на кровать, каждая унция напряжения покинула его мышцы, а вместе с ней и решимость на лице.

— Данило, — прохрипел он.

Я подошёл к кровати, потрясённый, увидев слезы на его щеках. Его плечи затряслись, кашель смешался с рыданиями.

Я напрягся, не зная, что делать. Я никогда не видел своего отца таким. Он научил меня скрывать эмоции, особенно слезы. Это слабость, а он плакал, как ребенок.

Я сжал его руку.

— Все в порядке.

Слова были бессмысленны, но я не знал, как справиться с отчаянием отца.

— Я боюсь умереть.

Я опустился на край кровати.

— Ты так часто смотришь в лицо смерти.

— Только не так, никогда так.

Было больно слушать его хриплые слова.

Его рука дрожала в моей, глаза умоляли меня помочь ему, но был только один способ облегчить его страдания в этот момент.

Я еще не был готов к этому шагу, и он тоже.

— Что, если смерть это конец? Что, если это не так? Я грешник. У меня нет ничего в отпущение грехов.

Я сжал его руку. Бог играл в нашей жизни абстрактную роль. Мы ходили в церковь по воскресеньям, потому что наши мужчины были религиозны, и это было ожидаемо, но мы с отцом никогда не уделяли много времени или мыслей вере.

— Что бы ни ждало тебя впереди, ты победишь, папа. Ты сильный.

— Был. Больше нет. — он закрыл глаза и беззвучно заплакал.

Я стоял рядом с ним, ничего не говоря, неспособный утешить его, едва способный видеть в нем тень человека, которым он был раньше.

* * *Спустя несколько минут после полуночи мой отец умер в окружении мамы, Эммы и меня. Эмма настояла на своём присутствии, даже если я не позволял ей остаться.

Их печаль наполнила комнату, как их рыдания и плач. Я стоял у стены, наблюдая за их нескрываемой болью. В глубине души смятение, которое они открыто демонстрировали, мучило меня, но моя стоическая внешняя маска оставалась невозмутимой. Мама и Эмма нуждались во мне, чтобы быть сильным, чтобы стать их опорой в эти нестабильные времена.

Это была моя жизненная задача. Мой долг.

Я сжал руки в кулаки в карманах, единственный внешний признак огненной смеси эмоций, горящей внутри меня. Печаль и ярость смешались с темными эмоциями, которые накапливались в течение многих месяцев, и теперь к ним присоединились новые, более мрачные, создавая мощную смесь угрожающую разрушить меня.

После того как тело отца забрали в морг и я сделал все необходимые приготовления, я покинул дом.