Еще несколько дней назад я испытывал странное чувство тоски всякий раз, когда видел Серафину или просто думал о ней, но после того, что она сделала… мои чувства повернулись в обратную сторону.

У Марко было очень своеобразное мнение о девушках. Он говорил, что все они в душе оппортунисты и легко склоняются в ту сторону, которая им больше подходит. Они выбирают тот вариант, который принесёт наибольшую выгоду. Я всегда считал его размышления результатом его горечи по отношению к матери. Теперь я уже не был так уверен. Конечно, не все девушки такие? Но в нашем мире многие предпочли собственное преимущество лояльности.

Серафина выбрала жизнь рядом с Капо, в центре внимания, со своими детьми как наследниками трона Каморры. Она так же быстро примчится обратно в Наряд, как только поймёт, что Римо Фальконе не годится в отцы, что он не поделит с ней трон. Девушки ничего не значили для этого безумца.

— Должен сказать, что я счастлив, что София собирается стать Манчини. Она более приземленная, ее легче контролировать. Она доставит тебе меньше хлопот, чем ее старшая сестра, — сказала мама.

Я не знал какая София.

Не знал ее и не был уверен, что смогу изменить это в ближайшее время. На сегодня с меня было достаточно девушек Мионе. Предостаточно проблем, возникших передо мной. Знакомство с моей будущей невестой не было приоритетом.

* * *Отец цеплялся за жизнь до самого Рождества. Он был слишком слаб, чтобы есть внизу в столовой, поэтому мы кушали наверху разделяя с ним трапезу. Эмма украсила подоконник и изголовье кровати мишурой и безделушками, чтобы придать комнате менее гнетущую атмосферу.

Эмма рассказывала о своем новом хобби — гончарном деле, способе скоротать время теперь, когда она больше не могла заниматься балетом.

Мама и я поддерживали разговор с лакомыми кусочками нашей повседневной жизни и сплетнями ходившие по кругу. Отец был слишком слаб, чтобы произнести больше двух слов, но он слушал, его грудь вздрагивала при каждом вдохе. Хуже всего в его сломленном состоянии было то, что он все еще был полностью там, в этом сломанном теле, его глаза были бдительными и жаждущими жизни, но тело не могло продолжать."

"Дни, последовавшие за рождественскими каникулами, тянулись медленно, и отцу с каждым днем становилось все хуже.

С каждым разом входить в его комнату становилось все тяжелее. Я не хотел видеть его таким безжизненным и слабым, я хотел создать пузырь отрицания, подобный тому, что я чувствовал, когда навещал Эмму в больнице после ее аварии. Но отрицание не изменило правды.

В последний день года я вошел в хозяйскую спальню и увидел, что отец задыхается, его лицо исказилось от боли, а мать склонилась над ним и плакала. Она взглянула на меня.

— Я не знаю, как ему помочь. Просто не знаю.