– Лудде куда-то запропастился, – задумчиво протянула она, складывая простыни в плетёную корзину.

– Небось опять дрыхнет на сеновале с какой-нибудь шлю… – расчёсывающая волосы девушка осеклась, вспомнив о моём присутствии. – Прошу прощения, госпожа.

– Нет, он не такой! – пылко возразила её подруга. – Я же знаю! У него мать больна, и Лудде никогда бы… Его все так любят!

– О да-а-а, и он тоже… весьма любвеобильный, – съязвила первая.

– Какая же ты злая, Ирма!

– Да не переживай ты так, объявится твой ненаглядный Лудде. Как только хозяин нагрянет в конюшню с проверкой, тут же найдётся.

Сердце отбило барабанную дробь.

Они говорили о том самом конюхе.

Горло перехватил спазм.

Больная мать… Влюблённая в него служанка…

– Что с вами, госпожа? – беспокойной пронеслось возле уха. – Вы как-то побледнели.

– Всё хорошо, – я попыталась улыбнуться, но губы лишь судорожно дёрнулись в жалком подобии улыбки.

– Вы что же тут раскудахтались, дуры безмозглые?

В комнату вошла немолодая женщина с суровым выражением лица, в тёмном платье и белоснежном чепце – старшая служанка. Её появление мгновенно заставило девушек замолчать и опустить глаза.

– У вас и без того дел по горло! А вы тут языками чешете, как на базаре! Ступайте на кухню, там посуда немытая стоит, а потом бельё нужно развесить, – строго произнесла она, складывая руки на груди.

– Но я ещё не закончила с причёской, – робко возразила Ирма, всё ещё держа в руках расчёску.

– Ничего страшного, я всё сделаю сама!

Девушки поспешно присели в реверансе и выскользнули за дверь. Старшая служанка покачала головой, глядя им вслед, а затем повернулась ко мне."

"Её взгляд… Он заставил меня внутренне содрогнуться. Колючий, пронизывающий. В нём читалась странная смесь презрения и едва сдерживаемого раздражения.

Женщина молча подошла и взяла расчёску, оставленную Ирмой. Её движения были точными, скупыми, без лишней суеты. Каждый взмах расчёски отдавался лёгким покалыванием в коже головы, заставляя меня невольно ёжиться.

Затем началась долгая процедура облачения в платье – корсет, нижние юбки из тонкого батиста, верхнее платье из тяжёлого шёлка цвета бургундского вина.

Я старалась не морщиться, когда шнуровка корсета впилась в тело.

Застёгивая у меня на груди пуговички, старшая служанка делала это резко, с каким-то остервенением.

""Она знает"" – пронеслось в голове.

Знает, что произошло вчера. Знает, куда подевался конюх.

Выбрасывая пассивную агрессию вместе с каждым движением, женщина безмолвно винила во всём именно меня…

– Вот и всё, – произнесла служанка, развернув меня лицом к зеркалу.

Я ощущала себя фарфоровой статуэткой – хрупкой, изящной, но совершенно лишённой возможности двигаться и дышать полной грудью.