И со среды в обеденный перерыв, который я проводила с макетом, не покидая рабочего места, офисный курьер начал привозить мне комбо с лапшой и салатом «Цезарь». Хотя я ничего не заказывала и в первый раз минут десять спорила с доставкой о том, что это ошибка и я съем чужую еду. Пока мне с раздражением не швырнули на стол заказ, пожелав приятного аппетита таким тоном, что обед должен был застрять у меня поперек горла. К слову, не застрял – я оказалась дико голодной. Поэтому теперь с молчаливым смирением принимала подношение от Аполлонова, который тоже обедал в своем кабинете (если вообще обедал).

Но татуировка под грудью все время напоминала мне о Голицыне. Каждую чертову минуту. Она то чесалась, то ныла – в общем, сводила меня с ума. Я не перестала заклеивать ее, даже когда вроде как стало можно и не делать этого. Наверное, просто потому, что не хотела видеть и еще больше сожалеть о том, как все закрутилось.

С началом четвертой недели практики я еду в бюро, мечтая спокойно выпить кофе и продолжать много работать в тишине. Чувствую себя немного лучше, потому что купила удобные брюки и туфли в стиле Мэри Джейн, хотя шопинг-терапия раньше меня никогда не успокаивала.

Теперь в сочетании с рубашкой выгляжу почти уверенным в себе архитектором, а не простым практикантом, и самое главное – мне чертовски удобно. Утро подает надежды на спокойный день, но, увы, офис встречает меня шумом и кучей народа, а это значит, что командировка руководства закончилась. Жаль, тут и без них было хорошо.

Аполлонов-старший пробегает мимо, чтобы встретить какую-то важную шишку, и не замечает меня. Пожалуй, это к лучшему. Андрей широким шагом мчится в сторону бухгалтерии с таким видом, будто там разверзлась дыра, из которой наружу рвется адское пламя, что сжирает теперь одну зарплатную ведомость за другой.

А Голицын вбегает в лифт, где уже стою я, за секунду до того, как съезжаются створки. Его глаза округляются, но я быстро и много раз жму кнопку закрытия дверей, чтобы не сбежал от меня, а то этот детский сад уже напрягает.

– Как татуировка заживает? – выдохнув и опустив приветствие, спрашивает он от неизбежности. Еще и говорит таким небрежным тоном, будто ему плевать.

– Отлично.

– Мазью мажешь?

– Мажу.

Какого хрена происходит? – Резко поворачиваюсь к Голицыну, когда понимаю, что он и дальше будет делать вид, будто ничего не случилось. У меня всего пара секунд: ему ехать на второй этаж, мне на третий.

Ник снова тяжело вздыхает, а затем жмет аварийную кнопку и останавливает лифт. Разворачивается ко мне всем корпусом, скрещивает руки на груди. Я повторяю его позу и вздергиваю подбородок. Кажется, будто мы из враждующих группировок, так что должны скрываться вот так, в лифте. Тони и Мария[14] в российских реалиях.