Все они от одного абонента, и я уверен, что даже в такой поздний час этот абонент возьмет трубку. Но фокус в том, что я еще не решил, хочу ли перезванивать.

Фары встречных машин ослепляют. Промаргиваюсь и не отказываю себе в удовольствии смачно зевнуть.

Московские дороги не спят. Никогда.  Движение в пятницу ночью как бесперебойный конвейер, но путь от автосалона, в котором работаю несколько лет, до хаты могу проехать закрытыми глазами, и это немного облегчает мое состояние, ведь я могу не думать о том, что, если пропущу нужный съезд, буду кружиться еще как минимум двадцать минут.

Телефон в ладони снова вибрирует и, инстинктивно бросив на него взгляд, успеваю уловить послание:

Соня: я тебя ненавижу

Блять, да что ж такое-то?!

Стиснув зубы, подключаю гарнитуру и жму на дозвон. Трубка на том конце провода оживает в ту же секунду.

– Я ненавижу тебя! Ненавижу, понял? – истерично вопит Соня на весь салон тачки, отчего ладонь с рулем дергается, и я левыми колесами вылетаю на встречку. Это пиздец как отрезвляет, ведь Рязанцева не просто истерит, она ревет белугой.

– Соня…

– Пошел ты к черту, Волков! – Перебивает меня она.

 – Можешь трахать кого угодно, мне плевать! Ясно тебе? Какой же ты подонок! Только потом не удивляйся, если у меня тоже кто-нибудь появится.

Мой мозг взрывается и превращается в кашу. Рязанцева не говорит. Она орет, захлебываясь слезами и продолжая:

– И сколько их уже у тебя побывало?

– Блять, да о ком ты?! – Взрываюсь я.

– О твоих шлюхах, – выкрикивает в ответ Соня. – Ты поэтому ко мне не приехал, да? Поэтому? Потому что у тебя на вечер, оказывается, уже были планы? На школьниц потянуло?

– Соня! Я ни черта не понимаю.

Успокойся, мать твою, – луплю по рулю.

– Не ори на меня! Не смей повышать на меня голос! Ты сделал мне больно! Я ненавижу тебя! Как ты мог? – Рязанцева затягивается в истерике, судорожно всхлипывая.

– Если я сейчас куда-нибудь вмажусь, это будет по твоей вине, – рычу сквозь зубы. – Успокойся и объясни нормально, в чем ты меня обвиняешь! – теперь я вынужденно ору. Хочу переорать Рязанцеву. Хочу, чтобы она, твою мать, услышала меня, а не только себя любимую! – У меня раскалывается башка, я устал как собака, и если у тебя не хватает гребаного ума этого понять, то прямо сейчас я положу трубку, и мы поговорим тогда, когда ты перестанешь истерить.

В салоне повисает долгожданная тишина. Она буквально звенит и давит на уши после оглушающего визга.

– Соня…– зову ее вкрадчиво и выкручиваю руль вправо, съезжая на дублер.

– Ты…– заикаясь тихо говорит она, – едешь с работы?

Шумно выдыхаю. Неужели мы двигаемся в правильном направлении?"

"– Да, Сонь, я еду с работы. Я шесть часов проторчал под капотом тачки твоего брата.