— Шейла снова переменила позу, отвернувшись от снимка, и потерла глаза. — Ей было шесть месяцев, моей Трейси Джоан, когда ее украли. А эта проклятая Социальная служба не только не помогла мне, но и натравила на меня местную полицию.

Линли сидел в «бентли». Он думал, не закурить ли ему снова. Еще он вспоминал молитву из Иезекииля, помеченную в книге Робина Сейджа: «И беззаконник, если обратится от грехов своих, какие делал, и будет соблюдать все уставы Мои и поступать законно и праведно, жив будет и не умрет». Он понял все.

Вот чем все закончилось: он хотел спасти ее душу. А она хотела спасти ребенка.

Интересно, с какой дилеммой столкнулся священник, когда наконец нашел Шейлу Янапапулис, подумал Линли. Ведь его жена наверняка сказала ему правду. Правда была ее единственной защитой и лучшим аргументом, который должен был убедить его простить ей ее преступление, совершенное много лет назад.

Послушай меня, возможно, говорила она ему. Я спасла ее, Робин. Хочешь знать, что в бумагах Кейт говорилось о ее родителях, о социальной среде и о том, что с ней произошло? Хочешь знать все или намерен клеймить меня, не выслушав мои доводы?

Возможно, он захотел это узнать. Ведь он был порядочным человеком, старался поступать правильно и по совести, а не только так, как предписывает закон. Так что он наверняка выслушал факты и проверил их сам, в Лондоне. Сначала поехал к Кейт Гиттерман и выяснил, что его жена в самом деле имела доступ к детским делам, потому что ее сестра в те давние годы работала в Социальной службе. Потом сам отправился в Социальную службу, чтобы проследить судьбу девочки-матери, чей ребенок в два месяца уже был со сломанной ножкой и трещиной черепа, а потом похищен на улице. Собрать эту информацию оказалось несложно.

Матери было пятнадцать. Отцу тринадцать. Девочка просто не выжила бы у них. Ты можешь это понять, Робин? Можешь? Да, я забрала ее, Робин. И не раскаиваюсь.

Он приехал в Лондон. Увидел то же самое, что и Линли. Встретился с ней. Возможно, сидел и разговаривал в тесной квартире. Возможно, приехал Гарольд и сказал: «Как мой ребеночек? Как моя сладкая мамочка?» — и положил на ее живот свою волосатую лапу с золотым обручальным кольцом. Возможно, слышал шепот собиравшегося уйти Гарольда в коридоре: «Сегодня не могу, детка. Только не надо сцен, Шил, я просто не могу».

Ты хоть представляешь, сколько шансов Социальная служба дает склонной к насилию матери, прежде чем забирает у нее ребенка? — спрашивала она. Ты хоть знаешь, как трудно доказать факты насилия, если ребенок не может говорить, а мать дает логичное объяснение несчастного случая?"

"— Я никогда не тронула и волоска на ее голове, мистер, — сказала Шейла. — Но они мне не верили.