Полиция обыскала каждый дюйм во Франции и в Англии.

— Как же тело? Нашли его? Кто его опознал?

— Пока не знаю, но работаю в этом направлении. Может, заключим пари?

— Сейдж любил рассуждать о женщинах, уличенных в измене, — сказал Линли скорее себе, чем ей.

— И поскольку на пароме не было камней, он просто дал ей хорошего пинка, как она того заслуживала?

— Возможно.

— Ну, что бы ни случилось, теперь они спят под сенью Иисуса. На кладбище в Тресиллиане. Я ездила и проверила. Все они там.

— Все?

— Сьюзен, Сейдж и ребенок Лежат рядышком.

— Ребенок?

— Да. Ребенок. Джозеф.

Их сын.

Линли нахмурился, слушая сержанта и наблюдая за Хелен. Первая выкладывала остальные детали, вторая бесцельно играла ножом над клинышком бри, отложив в сторону журналы.

— Он умер трехмесячным, — сообщила Хейверс. — А потом ее смерть… ну-ка… вот. Она умерла шесть месяцев спустя. Это подкрепляет версию самоубийства, верно? По-видимому, адская депрессия. Можно себе представить, раз умер ребенок. И как она написала? Что не может найти свет.

— Отчего он умер?

— Не знаю.

— Выясните."

"— Ладно. — Она зашуршала страницами, записывая, вероятно, инструкции в свою записную книжку.

Внезапно она сказала: — Инспектор, черт побери, ведь ему было три месяца. Вы думаете, этот самый Сейдж мог… или даже жена…

— Не знаю, сержант. — На другом конце провода он услышал, как чиркнула спичка. Она снова прикуривала. Ему страшно захотелось сделать то же самое. Он добавил: — Покопайте поглубже и насчет Сьюзен. Посмотрите, не найдется ли чего-то насчет их взаимоотношений с Джульет Спенс.

— Спенс… Ясно. — Снова зашелестела бумага. — Я сделала для вас копии газетных статей. Их немного. Прислать их факсом в Ярд?

— Если они того заслуживают, пожалуй

— Ладно.

Ну… — Он слышал, как она затянулась сигаретой. — Инспектор… — Это слово она скорей провыла, чем выговорила.

— Что?

— Вы там держитесь. Ну, понимаете… Хелен… Легко тебе говорить, подумал он, кладя трубку.

Сел за стол и увидел, что Хелен изрезала крест-накрест всю поверхность сыра бри. Она перестала есть йогурт, не притронулась к салями. В этот момент она гоняла вилкой по тарелке маслину. На ее лице застыла маска отчаяния. Странное дело, в нем даже шевельнулось сочувствие.

— Пожалуй, твоему отцу не понравилось бы, как ты обращаешься с пищей, — заметил он.

— Нет. Сибела никогда не забавляется с едой. А Айрис никогда не ест, насколько мне известно.

Он без всякого аппетита взглянул на бри, который намазал на бисквит, взял его, снова положил, потянулся было к банке с маринованными овощами, но тут же убрал руку.

Наконец он заявил:

— Ладно. Мне пора. Я должен ехать в…

— Извини, Томми, — быстро сказала она. — Я не хотела тебя обидеть. Не знаю, что на меня нашло.

— Я отталкиваю тебя, — сказал он.