– Не плачь, любимая, все у нас с тобой хорошо будет…

– Женька… почему ты всегда прощаешь меня?

– Потому что люблю больше жизни, киска, – мне ничего не надо, только ты. – Он шептал на ухо какую-то ласковую чушь, и Марина успокаивалась, прижимаясь к нему.

Точно говорят – все бабы в душе кошки, ласкаются к тому, кто по шерстке погладил, вот и Коваль не исключение.

Она встала во весь рост, потянулась, зажмурившись от пробивающегося через листву уже заходящего, но все еще яркого солнца. Хохол рукой дотянулся до ее ног, поглаживая их и восхищенными глазами глядя на Марину снизу вверх:

– Слушай, а ведь я совсем тебя не знаю, киска… ты все время разная, я следить не успеваю за твоими превращениями.

Вот сейчас ты совсем простая, как девчонка деревенская – стоишь тут передо мной, дразнишь… а ночью можешь вдруг превратиться в фурию какую-нибудь, и я не буду знать, чего от тебя ждать…

– И какую меня ты любишь больше?

– Всю, киска, всякую – лишь бы со мной… – Хохол сел, притянув ее к себе и прислоняясь лицом к бедрам."

"– Женя… – начала она предостерегающе, но было уже поздно – он потянул ее за руку вниз, на старое одеяло, лаская и целуя…

Возвратились в деревню за полночь, сразу завалились спать на матрас, обнявшись.

Марина уткнулась носом в Женькину грудь, пахнущую рекой, он запустил руку ей в волосы, и так они и отрешились от мира, накрывшись махровой простыней.

Ощущение счастья и покоя, охватившее Марину в ту ночь, не оставляло потом долгое время, заставляло вспоминать все снова и снова. Они словно по-новому взглянули друг на друга, поняли, как и что делать, чтобы уже не расставаться, не причинять друг другу боли.

Женька привез-таки свою бабульку.

Маленькая, совершенно седая, сухонькая старушка, кажется, осталась довольна Мариной – они много разговаривали, так как делать особо было нечего. Хохла вдруг неудержимо потянуло к земле, и он не выходил из огорода, ковыряясь то в картошке, то на грядках. Марина с бабой Настей часто сидели на лавке во дворе, под ноги к ним моментально укладывались собаки, проникшиеся к Коваль неземной любовью, хотя она и побаивалась проявлений их любви – их вес превышал ее собственный раза в два.

– Ты, дочка, с Женькой-то построже, – учила Марину жить баба Настя, разглаживая морщинистыми руками пеструю юбку на коленях. – Он ведь неплохой, только верченый, но это мать виновата, сдернула парня с тихой жизни в суетный город, вот он со шпаной и связался. А так-то он для жизни подходящий, да и любит тебя, я-то вижу. В кулак зажми его – все для тебя сделает… Ты, я гляжу, девка спокойная, не шалавая, как иные-прочие сейчас, вот и сладится у вас все с Женькой-то.