Женька ушел на пробежку, а Марина еще немного понежилась в постели, сняв рубашку и ощущая телом прохладный шелк простыней. Откуда в ней такая любовь к комфорту и роскоши, Коваль до сих пор не могла понять, в ее детстве не было шелковых простыней и широченных кроватей с водяным матрасом, никто не приносил по утрам в постель кофе в тонкой фарфоровой чашечке.

Это вошло в ее жизнь гораздо позже, когда она стала работать в больнице и оказалась в постели с тогдашним заведующим отделением. Марине нужно было как-то зацепиться в городе, остаться в своем отделении, а не ехать работать в деревню, поэтому пришлось поступиться принципами.

Обалдевший от неожиданно свалившегося на него счастья Константин Дмитриевич готов был звезду с неба достать, баловал красавицу, как мог, водил в дорогущие рестораны, пытался даже делать подарки, но ей не это было нужно от него, совсем не это. А кроме того, Коваль уже и сама могла многое позволить себе, потому что работала на Мастифа, получая от него вполне приличные деньги, превышавшие официальную зарплату раза в три.

Только тогда Марина узнала наконец, что такое дорогое и красивое белье, которое сидит на теле абсолютно незаметно, что такое хороший, классный парикмахер, который сделает именно такую прическу, как хочешь ты, а не как ему бог на душу положит.

Вкус у нее был всегда, но что такое вкус без наличных средств? Потом, выйдя замуж за Малыша, Коваль окунулась в атмосферу роскоши и комфорта, которыми окружал ее и себя муж, знавший толк в хороших вещах, в ювелирных украшениях и в умении обустроить быт таким образом, чтобы все было удобно и красиво. Коваль привыкла жить так и, к счастью, могла себе это позволить и после гибели Егора.

Хохол только фыркал всякий раз, когда она покупала себе очередной комплект белья, стоивший ровно столько, сколько получал в месяц молодой врач в больнице:

– Зачем покупать тряпку, которую едва видно на теле, да и смотреть на нее никто, кроме меня, не будет?"

"– Я делаю это не для кого-то и даже не для тебя. Я делаю это исключительно ради собственного удовольствия, просто потому, что люблю чувствовать себя привлекательной и соблазнительной, пусть даже никто не видит того, что надето на мне.

– Ненормальная, – смеялся Женька.

– Так за то ты меня и любишь, правда же?

… – Ты все еще валяешься? – раздался снизу удивленный возглас вернувшегося с пробежки Хохла, вырвавший Марину из размышлений о роскоши и комфорте. – Я думал, что она мне завтрак готовит, а она и не вставала! – Он вошел и остановился на пороге, с улыбкой глядя на лежащую в постели женщину.

– Оборзел совсем! – отозвалась она, даже не пошевелившись.