Попасть в группу Егорова считалось честью, и весь полёт до прыжка Лена исподволь смотрела на его неподвижное лицо, удивляясь, что он спал и открыл глаза лишь тогда, когда над кабиной пилота зажглась сигнальная лампочка. Степан прыгнул первым. Второй шла она, Лена.

Из прикушенной при прыжке губы потекла кровь, медленно замерзая на подбородке. Первое, что надлежало сделать, — это зарыть в снег парашют. Ветер неистово надувал и рвал шёлк купола, и на «похороны» ушло больше десяти драгоценных минут. Где-то в круговерти метели потерялся условленный сигнал для сбора группы — несколько коротких вспышек фонарика, и пришлось идти наугад, по направлению ветра вычисляя в уме возможные точки десантирования товарищей.

Ей показалось, что прошла вечность, пока в кромешной тьме удалось заметить мутное пятно света, вспыхнувшее и мгновенно погасшее. Постепенно группа собралась. Потерь не было, и к едва забрезжившему рассвету они вышли в заданную точку. Дальше их пути расходились. По заданию женщине предстояло проникнуть в тыл и установить связь с подпольем, а диверсантам пробиваться к партизанам."

"Спустя время Лена много раз спрашивала себя, отчего возникает любовь? Ведь Степан всего-навсего взял её за руку, посмотрел в глаза и негромко попросил:

— Вернись живой. Я буду ждать.

Скорее всего, ему часто приходилось произносить подобное напутствие — обычное для войны пожелание друзьям перед решительным сражением. Но сейчас Лена вдруг поняла, что этот раз принадлежит только ей, некрасивой, невзрачной и вредной Ленке, с которой девушки из полевого прачечного отряда, где она служила прежде, предпочитали не связываться. За те несколько секунд, что её холодная ладонь пролежала в руке Степана, Лене почудилось, что за спиной вырастают и расправляются белые крылья. Именно в тот миг она поняла, что обязана выжить и увидеть его ещё раз. После того задания они прослужили вместе всего полгода, а потом фронт разметал их в разные стороны. Прощаясь, Степан крепко прижал её к себе:

— Обещаю, что после войны мы будем навсегда вместе. Ты мне веришь?

Она погладила ладонью его щёки, колючие от небритой щетины, и, запоминая навсегда, вдохнула запах сырой шинели:

— Верю. Я буду ждать.

А потом он не вернулся с задания.

* * *Лена металась по комнате, как слепая: наткнулась на стул, сшибла со столика свою чашку, хорошо, что участковый уполномоченный товарищ Красильников успел её поймать на лету. Потом схватила сумку и сунула ноги в сапоги.

— Елена Владимировна, успокойтесь, теперь адресат никуда не денется. — Красильников аккуратно поставил чашку на блюдце. — Охолоните малость.