Петр Алексеевич, при всей своей вспыльчивости, был политиком хватким и умел находить такие ходы, что диву даешься.

Он не стал ни отправлять меня на церковный суд, как того требовал Яворский, ни отмахиваться от грозных филиппик митрополита. Вместо этого царь решил устроить нечто вроде «стрелки», эдакого, «собеседования». Меня пригласили в одну из палат строящегося дворца, где уже собралась весьма солидная компания. Во главе стола — сам Петр, по правую руку от него — митрополит Стефан Яворский, суровый, аскетичного вида старец с пронзительными, умнющими глазами. Рядом с митрополитом — еще несколько видных священнослужителей, имен которых я, хоть убей, не запомнил. По левую руку от царя — Меньшиков и Яков Вилимович Брюс, мой неизменный ангел-хранитель, да еще пара-тройка вельмож, известных своей преданностью государю, но при этом имеющих вес и в церковных кругах. Обстановочка была напряженная донельзя.

Накануне Брюс устроил мне настоящую «генеральную репетицию».

— Главное, Петр Алексеевич, — бубнил он, — держись спокойно, говори с почтением, но не лебези. Ни в коем разе не отрицай, что твои изобретения — штука необычная, это ж глупо и бесполезно. Наоборот, напирай на то, что все твои знания и умения — это дар Божий, ниспосланный тебе для вящей славы Отечества и защиты веры православной от этих супостатов-лютеран. Смекаешь? Не ты сам умный, а Господь тебя на путь истинный наставил. И не для себя, любимого, стараешься, а для царя-батюшки и Родины-матушки.

Он даже заставил меня полистать Священное Писание (зачем, если я там ни в зуб ногой не понял — старославянский же) и зазубрить несколько подходящих цитат. Память из будущего, конечно, подкидывала какие-то обрывки знаний, но освежить их было совсем не лишним. Особенно Брюс давил на то, чтобы я почаще вворачивал про «защиту земли Русской» и «борьбу с нечестивыми врагами веры Христовой».

И вот я стою перед этим высоким синклитом, чувствуя на себе десятки буравящих взглядов. Митрополит Яворский начал издалека, с пространных рассуждений о божественном мироустройстве, о границах человеческого познания и об опасностях гордыни ума, который пытается сунуть свой нос в тайны, сокрытые от людей Всевышним. Говорил он красиво, витиевато, как и положено церковному иерарху, но суть его речи сводилась к одному: мои изобретения слишком уж выбиваются из привычной колеи, слишком уж «не по-людски» они действуют, а значит, есть все основания подозревать тут нечистую силу.

Когда он закончил, повисла тишина. Все уставились на меня. Я глубоко вздохнул и начал говорить, стараясь придерживаться инструкций Брюса.

— Ваше Высокопреосвященство, досточтимые отцы, Ваше Величество, — скучным тоном обратился я к присутствующим.