Ко мне! Хочешь теперь сказать, что все просто так случилось? Совпало?

30.2

— Ничего больше я тебе объяснять не собираюсь!

— Объяснять она не собирается… — Напряженно отметила, как разительно упал и замедлился его голос. — Да ты себе, бл*дь, объясни. Ника… — растянул гласные, в попытках достучаться. — Включи голову и подумай, что натворила!

— Тебе же легче, Серёжа? Теперь все у нас было. Можно закрывать.

— Какая ты все-таки дура… — выдохнул с явственной усталостью и расстройством. А у нее сердце расходилось мощнее, чем когда он орал. — Прекрати ты уже эту мышиную возню. Хватит."

"— Хватит… — повторила полушепотом. — Градский, я же так хотела, чтобы ты отстал от меня… Хочу! С коляской к тебе пришла! А ты… все равно не отступил! Я не понимаю, почему? Зачем, после всего? После стольких лет…

— А ты, зачем?

Этот простой, в целом беспристрастный, вопрос заставил Доминику сгруппироваться и выпустить все свои защитные колючки. Трудно было не реагировать, когда Град с какой-то губительной и мучительной для нее лаской прошелся ладонью по ее шее и затылку. Отшатнулась, словно от удара, когда второй рукой он заправил растрепанные пряди ей за ухо. Скользнул большим пальцем по щеке, подбородку, к уголку ее губ.

— Зачем, м? Скажи честно, Ника, и я тоже отвечу на твой вопрос.

Сипло выдохнув, прикрыла веки, на миг прячась от пронизывающего жгучего взгляда.

— Уж точно не затем, чтобы завязывать с тобой отношения, Градский, — выпалила мгновение позже. — Может, это месть моя продуманная, м? — с издевкой повторила его мягкие интонации. — Тебе больно, да? Мне было больно, Сережа! Тогда, шесть лет назад! А теперь можешь думать обо мне все, что угодно! Мне, правда, плевать! Я устала. Я не собираюсь еще раз все это переживать! Может, лет через шесть, за каким-нибудь новым углом встретимся… А сейчас…

И в этот момент, глядя ей прямо в глаза и не давая отвернуться, он вдруг очень серьезно спросил:

— Ты любишь меня?

Ударил этим вопросом предельно точно. В самое сердце полоснул.

— Что за… Я не собираюсь… — Резко вдохнула, чтобы крикнуть. А вышло нервно, но тихо: — Ты — дурак!

— Я тебя люблю, — уверенно обрушил Градский, и Доминика задохнулась на следующем вдохе. — Всегда любил. Больше жизни. Больше жизни — тебя! Хватит уже, Республика. Знаю, что и ты меня тоже.

Из ее сознания исчезли все слова, которые способны были сформировать хоть какую-то более-менее достойную реакцию. Позорно прижимаясь к нему ближе, чтобы спрятать лицо, Доминика попросту начала плакать.

— Я не отступлю, маленькая, — в суровом грубоватом голосе Градского появилась непривычная дрожь. — Ты — единственное, чего я по-настоящему хочу в этой жизни. Как думаешь, что может меня остановить? — помолчал, глядя в ее переполненные слезами глаза.