— Есть, товарищ подполковник!

— Время два ноль два, а Перекатова все нет… — отметил Иван Петрович нараспев, словно опоздание подчиненного его и правда радовало.

— Он, очевидно, в лаборатории, — сухо обронил Градский, убирая ненужные бумаги в стол. — Я просил уточнить кое-что по последнему делу.

— А по телефону нельзя?

— Телефон к делу не пришьешь, — рискнул заметить с сарказмом. — Я просил лично посмотреть и сделать фото, так как эксперт не понял, какой именно ракурс нужен.

— Все-то у вас схвачено, я смотрю… Аж гордость берет! Мы в надежных руках.

— Так точно, товарищ подполковник! Можете спать спокойно.

— Я тебе дам ""так точно"", Градский! Я тебе… Через минут сорок зайди ко мне.

— Так я на выезде буду. Вы сами сказали съездить по адресу.

— Я знаю, что я сказал, — буркнул сердито. И тут же раздраженно внес поправки в собственные распоряжения: — Пусть Руденко сам съездит! А ты постарайся, чтобы было о чем докладывать.

27.2

Дни жаркого южного лета заканчивались. В том самом злополучном парке, как и семь лет назад во время их первого нелепого свидания, солнце подогревало все доступные поверхности, а ленивый ветерок слабо потряхивал скоротечно теряющими яркость и влагу каштановыми листьями.

Однако туристы и коренное население, словно догоняя чудное и любимое время, толпами сновали по узким аллеям.

Двигаясь по памяти, Градский прошел к скамье, где когда-то с не самыми благими целями впервые поджидал свою наглую Плюшку. Разочарование ударило в грудь хлесткими розгами. Ее не было. Она просто не пришла.

Прикрывая на мгновение глаза, попытался собрать разбросанные мысли. Первые попытки оказались жалкими. Все пункты псевдоразумного плана уходили в разные стороны.

Конкретного и адекватного решения не находилось. Только ведь душевный покой уже потерян. Не мог Градский тупо развернуться и отправиться домой.

Обошел всю территорию, но эта… Как ему в пылу эмоций ее назвать? Эта мелкая дозревшая ""умничка"", очевидно, не поддерживала теорию временных повторений, и возвращаться к долбаному придурку Градскому не планировала.

А ему что делать? Если она снова поперек горла и во все остальное уперлась?

Да даже, мать вашу, не снова… Эмоции, чувства, ощущения — все это, под гнетом тяжелого бремени вины и загноившегося желания оградиться от социума, затерялось там же, на дне ямы.

Стоило ему окрепнуть, утвердиться в собственной психологической выдержке, поднять голову и расправить грудь — прилетело обратно. Ударило. Оглушило. Выбило из привычной полосы. И он уже по встречной двигался, с той же агрессивной скоростью.

Сергей не мог не злиться, хотя и осознавал, что прав на это чувство у него меньше нуля — где-то там, ниже полюса с минусом и запятой. Он ведь снова дал Доминике целых шесть дней.