Включаю воду и отпрыгиваю в сторону, настолько она ледяная. Мыться я решила в длинной футболке Афанасия, что была на мне под джемпером. Если кто и зайдет, пусть я лучше буду одета в мокрое, чем без всего. Потом сполосну оставшиеся мои трусики и футболку с мылом, повешу на батарею в нашей комнате. В наследство от Афанасия мне достались большие семейные трусы, и я уже ходила в них, завязывая на талии узлом."

"В нашей комнате. Думая об этом, я издала какой-то истеричный смешок, пытаясь отрегулировать воду, которая текла ржавой струйкой и никак не хотела становиться хотя бы теплой.

Оказалось, что нужно подождать. Пока я дождалась чуть теплой воды, успела замерзнуть, стоя на деревянной решетке голыми ногами. Какой грибок, о чем речь! Сейчас я старалась об этом не думать.

Мыло не хотело пениться, но я терла им свою голову, стараясь не дышать этим запахом. Оно пахло так… Что я не могу объяснить этот запах. Драло кожу нещадно, словно щелочь, о которой я тоже не слышала никогда, но поняла, что именно так она и пахнет.

Долго мыться я не собиралась, да и стремительно холодеющая вода не дала мне этого сделать.

Волосы промыть толком не удалось, и я уже задумалась о том, чтобы сбрить их насовсем. Зачем мне они? Прикрывать уродливый шрам на затылке? Красоты они мне явно не добавляли, а вот в таких условиях ухаживать за волосами не представлялось возможным.

После того как Илья ушел, я даже всплакнула, опустившись на кровать. Ведь я видела, как он разглядывал мои шрамы на лице, а на спине они явно произвели на него еще более гадкое впечатление. Я всегда была красивой, чуть полной, да, но все равно. У меня были правильные черты лица, сексуальные губы, большие глаза.

Полнота мне не мешала, я понимала, что нужно похудеть, но Дан никогда мне не говорил, что ему не нравится. Называл меня сладкой булочкой, вкусным пончиком… Господи, как же это противно все!

И вот сейчас я худая до невозможности, даже руки стали как тростинки, а уродливая теперь еще больше. Видел бы сейчас меня Быстрицкий с его тягой ко всему красивому, да его бы стошнило, глядя на меня. Особенно шрамы, что на лице и спине. Афанасий явно не умел вышивать крестиком.

В столовую идти не хотелось, но мне нужно было выйти из комнаты, чтобы не заскулить, как побитая собака, от безысходности.

Все, что окружало меня, было серым, старым, чужим и не моим. Люди другие, обстановка другая, да и я теперь была мало похожа на себя прежнюю.

Вышла на крыльцо казармы и пошла на свет единственного фонаря на полигоне. Куда-нибудь да дойду. Вокруг ни души, лишь только тихо падает снег, создавая около меня сказку вопреки всему.

В столовой неожиданно тепло, вкусно пахнет. Только сейчас я поняла, какая голодная.