– Водички хоть ложечку испейте, Алексей Петрович, на мятке эта водичка настояна.

Лешка с трудом, медленно открыл глаза. Белая парусина над головой, и на фоне ее улыбающееся усатое лицо лекаря Мазурина.

– Ну, вот и славно, ну, вот и хорошо, глазки-то мы свои открыли, а ведь три дня не в себе были, – воркуя, словно бы с маленьким ребенком, Спиридонович поднес серебряную ложечку к губам Егорова. – Вот же какие мы молодцы, уже и пьем сами, совсем скоро и кашку кушать начнем.

– Что у меня? – еле слышно, с трудом ворочая языком, прошептал Алексей.

Лекарь, прислушиваясь, наклонился ближе.

– Да все хорошо, вашвысокоблагородие, – наконец-то разобрал он шепот полковника. – Руки и ноги у вас целые. Крови вот только много потеряли. Ну да полежите у нас, окрепнете, а потом опять бегать будете. Илья Павлович – ох ведь и умелец! Все как надо вам сделал, зашил. Рука у вас пораненная с ногою была, а уж как сильно грудь просеченная! – и, всплеснув руками, воскликнул: – Не-не-не, вы только не волнуйтесь! Язык мой дурной! – И стукнул себя по губам ладошкой. – Все у вас хорошо, Алексей Петрович.

– Полк, как полк? Уцелел кто? – Алексей попробовал было приподнять голову, но не смог. Сильнейшая слабость сковывала все его мышцы."

"– Лежите, вашвысокоблагородие! Нельзя вам покамест шевелиться! – испуганно закричал Спиридонович. – Илья Павлович такое увидит – и меня ведь поедом заест! Ну-ка, вот, водички маненько отпейте, – и влил в пересохшие губы Егорову еще одну ложку. – Целый наш полк, Алексей Петрович. Половина точно на своих ногах. Еще треть рядом, в лазарете по палаткам лежит. А здесь с вами, в охфицерской, трое, это те господа, которые сильно ранетые. Рядышком, с правого бока тот господин майор, что перед самым штурмом к вам из Кишинева приехал, – кивнул он в сторону. – Тоже ведь два дня они без памяти были, только вот вчерась к вечеру в себя пришли.

Алексей сделал попытку повернуть голову, но не смог.

– А там вон, в ногах, перед самым входом господин Милорадович лежит, младший, который Радован. В соседях у него Травкин Кузя, прошу прощения, теперяча он их благородие, прапорщик Травкин Кузьма Иванович, ну, это тот, который полуротой в дозорных командует. А к вам ведь уже два раза высокие чины заходили, генералы важные али бригадиры, все спрашивали у нашего врача про вас.

«Полк жив, половина на ногах, треть в лазарете, – звучали в голове слова лекаря. – Полк жив! Жив…»

Веки дрогнули, и Алексей закрыл глаза.

Мазурин встревоженно припал к его груди и прислушался к мерному дыханию.

– Вот так, вот и правильно, Ляксей Петрович, – прошептал он. – Сон – это ведь самое лучшее лекарство для раненого. Ну, все, слава тебе господи, оживает господин полковник.

Он встал с табурета и тихонько, на цыпочках отошел от постели Егорова.