Еще и завтра жизни даст спина, но это уже, как говорится, малозначительные мелочи.

Усадив ее на полок, развел в тазике воды, полил немного тепленькой, и погремушка вообще притихла. Глубоко вздохнула, закрыла глаза, опустила, сгорбившись, острые плечи. Натер мылом мочалку и принялся медленно намыливать ее. Мягко толкнул, укладывая. Она вытянулась, уставившись неподвижным взглядом в потолок. Тощая ты у меня, погремушка, хоть костями в зубах ковыряй, только вон сиськи с сосками-манками проколотыми торчат, а вставляет меня от тебя до звона в ушах и яйцах. Даже сейчас, когда оно бы и не надо, а смотрю и хочу.

Хочу так, что внутри печет и ноет, за все нервы тянет, и член стоит, ну чисто полено, бери и орехи им, скотиной, коли."

"Осторожно, едва касаясь, вымыл пораненные ступни, провел мочалкой по тонким лодыжкам, по гладким бедрам в темных следах от моих пальцев. Плеснул водой, смывая пену, наклонился и поцеловал каждый синяк, поднимаясь к ее обнаженному лобку, и не смог, не вытерпел, уткнулся в него, зарываясь носом между нежными складками. Роксана ожила, дернулась и уперлась ладонью мне в лоб.

— Отстань! Прекрати!

Да только я не мог, не соображал уже, нечем тормозить.

Преодолевая сопротивление, раздвинул ей ноги, открывая для себя, и впился ртом жадно. Не ласкал там — не умею я такого ни хрена — просто целовал, так же, как ее губы, всасывая, облизывая, толкаясь внутрь языком, добывая все больше этого нового, шарахающего прям куда-то глубоко в мозги вкуса, шалея, шалея, улетая. Роксана вскрикивала, скребла мою бритую черепушку ногтями до жжения. Упершись в плечи пятками, пыталась вывернуться, но я намертво вцепился в ее бедра, удерживая на месте, продолжая целовать исступленно, по сути насаживая на свой язык. В башке плыло, как вусмерть пьян, в паху полный п*здец творился, сжал член до боли. Дернуть раз, и кончу. Но хочу сначала, чтобы она. Вскинул глаза и наткнулся на такой же ошалевше-пьяный взгляд моей погремушки. Поднялась на локтях, дышала, захлебываясь, и смотрела, смотрела, как пожирая, прямиком на мою руку, сжимающую стояк.

— Ну давай же! — прохрипела рвано. — Давай!

Я заработал рукой, накачивая себя нещадно, глядя на нее и вдавливаясь ртом с новой силой. И кончил, будто разорвало меня, как только живот и бедра Роксаны мелко задрожали под моим языком, все стало сжиматься, и она рухнула, крича и выгибаясь.

Так и лежал еще, тряпка тряпкой, уткнувшись лбом между ее раздвинутых ног, пока не смог хоть пошевелиться. Чувствуя себя выжатым досуха, смыл сперму с ног погремушки, еще раз прошелся мочалкой по ней и по себе, облил обоих. Завернул Роксану в плотную махровую простыню, укутав с головой, и понес, как был голышом, в дом. Пристроил за столом, по-быстрому растерся и натянул штаны, накидал щепок в буржуйку и разжег огонь.