Теперь они вспоминали свое путешествие на плоту как череду спокойных, безмятежных дней, когда вода несла их на своей спине в неизвестные дали, где, они это знали точно, навсегда закончатся их несчастья. Стояли теплые, ясные дни, перемежаемые быстрыми ливнями с грозами. Молодые люди пережидали их в шалаше, сооруженном тут же на плоту, в котором проводили самые счастливые в своей жизни и самые шальные ночи, захватывали порой и день, любили без устали, до сей поры не сумев насытиться ласками и поостыть в желании обладать друг другом.

Маша старалась лишний раз не попадаться на глаза Савве, угрюмому и неразговорчивому мужику лет сорока, которого тем не менее остальные их спутники уважительно называли старцем и подчинялись ему беспрекословно. Вечерами, когда приставали к берегу на ночлег, разводили большой костер, готовили немудреный ужин, а после долго пили чай и вели длинные разговоры. И Маша с удивлением заметила, что поначалу чуравшиеся их староверы, смотревшие на чужаков-«никонианцев» с недоверием и опаской, постепенно оттаивают и с неподдельным интересом слушают бесконечные Митины рассказы о дальних землях, населяющих их людях, об их странных для русского человека обычаях и образе жизни.

Маша слушала эти рассказы не просто с интересом, а с изрядным удивлением, поражаясь, насколько мало, оказывается, знала о прежней Митиной жизни, службе, друзьях, увлечениях. Нет, совсем не ошиблась она, влюбившись в этого человека. Прежде она представляла его легкомысленным, слегка развязным бонвиваном, любителем женщин, несерьезным и ветреным. А он так много знал и умел, был ловок и смел, легко сходился с людьми, даже с такими недоверчивыми и угрюмыми кержаками, как их попутчики. Постепенно даже Савва стал приходить к их плоту и долго беседовал с Митей о погоде, советовался, как лучше пройти очередные пороги или основательно обмелевший участок реки. На Машу Савва не обращал внимания, да и она при его приближении всегда норовила спрятаться в шалаше, не в силах вынести тяжелый, словно проникающий в душу взгляд серых глаз из-под низко опущенных лохматых бровей.

На прощание он обнялся с Митей, похлопал его по спине и неожиданно сказал:

– Женку береги! Ноне осень рано падет, не застуди ее. – И, сняв с плеча теплый армяк, кинул его в лодку. – Пускай одеёт, коли застынет!

Маша потеряла дар речи от удивления, а Савва впервые за все это время усмехнулся и добавил:

– Девка ты, конешно, видная, но худа больно. Но ничего, были бы кости, мясо нарастет.

Митя развел руками и рассмеялся:

– Выходит, зря мы тебя, Маша, за мальчика выдавали?

– Да я поначалу-то и вправду за мальца ее принял, иначе не взял бы с собой. – Савва сконфуженно поскреб огромной пятерней под войлочным колпаком, прикрывающим его голову.