– А сам иди покуда! Возьми топор в сараюшке за моей избой да веток пихтовых наруби, чтобы пол да лежанку застелить. Да петуха споймай, у меня их аж три завелось, дерутся, спасу нет! Сварим твоей женке похлебку, авось полегчает!

– Вы думаете, ее можно спасти?

– Все в божьей воле, – перекрестилась бабка и, заметив, что он в нерешительности замер около лежанки, словно раздумывая, оставить Машу или все-таки забрать из этой жалкой лачуги, заторопила его: – Иди ужо, иди! Я молиться буду за женку твою, как ее звать-величать-то?

– Маша, – прошептал Митя, не сводя глаз с казавшегося мраморно-белым в сумраке избушки лица своей любимой. – Мария. – Он поднял глаза на бабку. – Спаси ее, очень прошу! Я ничего не пожалею! У меня золото есть, деньги...

– Окстись, бесстыжий! – замахала бабка руками. – И золото, и деньги твои – все от анчихриста, не вводи в искушение, даже слова молвить боле не смей об этом... И спасти ее не в моих силах, ежели господь наш вознамерился ее к себе забрать. – Она перекрестилась: – Помилуй ея душу, господи. И отверзи пред ней врата господни!

Она достала из широких складок своего одеяния старинную книгу в потертом черном переплете, обмотанную бечевкой, и сердито посмотрела на Митю:"

"– Иди, иди, не мешай! Не слышал раззе? Молитву творить буду, авось и вымолю что! – Старуха вздохнула: – Кому где суждено помереть, тот сам на это место придет! Но вам, нехристям, Фомам неверующим, все едино, щепотью крест кладете, а ведь ею Иуда соль брал...

– Бабушка, вы хоть скажите, как к вам обращаться?

– Какая я тебе бабушка, старица я! Старица Феодосия! – Бабка поджала губы и прикрикнула на Митю: – Иди ужо! Не мешкай! – И, уже выходя из избушки, он услышал за своей спиной ворчливое: – Верно святой Аввакум глаголил: «Беги от еретика: обесчестишься, сиречь душу свою повредишь, его не исправишь, а себе язвы примешь!»

Митя шагнул за порог. Где-то за уступами гор торжественно поднималось солнце, окрасив розовым серебристые вершины далеких хребтов, и только в расселинах все еще копошился мрак, а на дне ущелий лежал затяжной утренний туман. Лохматые кедры, цветистые травы, сырые от росы камни – все дышало свежестью прошедшей ночи, впитывало в себя живительные потоки солнечного света, здорового горного воздуха. Митя расправил плечи и вздохнул полной грудью, впервые осознав, что теперь он свободный человек, жизнь продолжается, и он должен продолжать жить, хотя бы для того, чтобы спасти Машу.

– Эй, малый, – окликнула его старица, – неужто вы скрозь Прорву прошли?

– Прорву? – удивился Митя. – Ты имеешь в виду пороги и ту дыру в скалах? – Он пожал плечами. – Пройти-то прошли, только вот товарищей двоих потеряли, да и Маша...