Мамаша – за ним, лишь изредка оглядываясь, не догоняют ли? А когда опасная тропа кончилась и узкий гребень влился в кустарник, она остановилась, подняла голову над карликовой березкой и проревела, явно негодующе и сердито. И только после этого исчезла со своим малышом в темной еловой чаще.

– Вот и все, – весело улыбнулся Цэден, – убежала, словно ей пятки бараньим салом смазали. – Он посмотрел на изумленно взирающих на него спутников и признался: – Честно сказать, коленки-то немного тряслись. Медведь – зверь непредсказуемый, особенно медведица, да еще с детенышем. Но тут ее с толку сбило, что я лицо фуражкой прикрыл, глаза от нее спрятал, вот она и перепугалась, а то ведь и кинуться могла бы.

Представляете, что бы она здесь натворила?

«Да, несладко бы нам пришлось!» – подумала Маша, представив на миг жуткую картину с разъяренной медведицей в главной роли, насмерть перепуганных лошадей, которые или затоптали бы своих седоков, или сбросили бы в пропасть.

Тем не менее и на этот раз все обошлось благодаря охотничьей смекалке ее доброго «амура». Маша подошла к Цэдену, обняла его и поцеловала в щеку.

– Спасибо вам, дорогой Цэден! Что бы мы без вас делали!

Бурят смутился и пробормотал:"

"– Слыхали, как она упрекнула нас? Не уступили, мол, дорогу даме с ребенком, заставили в обход идти.

Все с облегчением рассмеялись, а Митя заметил:

– Да, тон у нее был явно недовольный. И замечание, по сути, правильное. Нужно принять его к сведению, Цэден, и больше не рисковать.

– Но в тайге совсем другие законы, чем в нашем обществе, князь, – вздохнул бурят. – Уступка здесь зачастую равносильна смерти. Только порой мне кажется, что звери все-таки более милосердны, чем люди, хотя и не наделены разумом.

..

Через час, успешно миновав крайне опасный участок пути, они поднялись на самую высокую точку хребта. Далеко внизу перламутром отсвечивала река. Не хотелось ни двигаться, ни говорить, ни думать, а лишь любоваться этой первозданной, дикой красотой, слушать живую музыку природы, дышать густым, сладковатым, пропитанным ароматами таежного разнотравья воздухом.

Глаза обнимали дали на сто или более верст и упирались лишь в еще более высокие хребты, вырастающие на северо– востоке. А здесь, на вершине, – бездонное небо.

Прохладный воздух. И ветер, что звенит в ушах, да в поднебесье по-прежнему кружит, высматривая добычу, одинокая огромная птица.

Спуск к реке занял более часа. Шли по старой, заросшей тропе, которая обходила казачьи кордоны по глухой тайге. Перевозили когда-то по ней китайские шелка, чай, табак, водку в обмен на якутские и забайкальские меха, золото и серебро. Но в конце прошлого века рынок захватили русские купцы, вытеснили китайцев, и постепенно стало исчезать рисковое, полное смертельных опасностей занятие.