Уточняла, как близко от его дома метро, и прикидывала, сколько времени будет занимать дорога в институт.

Через минуту она ставила крест на своих интересах, выключая их, словно свет в коридоре. Закрывала учебник по бисероплетению, и заталкивала подрамники в чулан. Выкладывала на стол свои легкие и предлагала в пользование, когда собственные забьются дымом. Строила совместные планы на год вперед. Растворялась, как сахар рафинад в еле теплом чае. И все получалось слишком: слишком торопливо, слишком громко, слишком доступно и слишком навязчиво.

Паренек ничего не мог понять.

Сверялся с расписанием и с удивлением отмечал, что поезд прибывает на пять часов раньше, форель сама выпрыгивает из Ладожского озера, а сирень неожиданно распускается сразу после Сретения. Поэтому выставлял руки перед собой, пытаясь снизить скорость, выбрасывал за порог ее почти что укомплектованные чемоданы и в панике пятился назад. В то место, где он чувствовал себя в безопасности.

Бывало, отец наблюдал за ней из окна, а потом гремел с порога:

– Что ты то с одним гуляешь, то с другим? Возьми одного и доведи до ЗАГСа. Что ты распыляешься? Я рассказывал историю, как женился мой дядя? Рассказывал? А ты послушай еще раз.

Может, хоть что-то останется в твоей пустой голове и перестанешь витать в облаках, высматривая неземную любовь.

И он опять с новыми неожиданными подробностями пересказывал давно минувшее, а потом стягивал со шкафа пыльную гармошку и пел «Ходют кони». Традиционно перед словами «Как же коням быть? Кони хочут пить» делал безразмерную паузу и смотрел тяжелым взглядом.

Это случилось с его дядей Яковом в конце 60-х.

Он жил в маленьком селе, в котором выращивали сахарную свеклу, овес и подсолнухи, и был очень хозяйственным.

Мастерски столярничал и запросто мог сделать окна, двери, скамейки, стулья и даже большой обеденный стол. Работал комбайнером и одним из первых заканчивал жатву на колхозном поле. А еще очень любил девушку из соседней деревни и по вечерам топал десять километров на свидания. Шел через лиственный лес и собирал для нее в кепку ежевику. Через год решил заслать сватов.

В тот день солнце село рано, даже не коснувшись карликовых вишен. Кудахтали куры, спеша на свои насесты. Он зашел в дом, протянул хлеб, завернутый в вышитое полотенце, а девушка вдруг опустила глаза и прошептала парализованными губами: «А я тебя не люблю».

В доме повисла тишина. Тяжелая, как только что собранные сливки. И тут вышла младшая сестра. Босая, с большими черными стопами, так как только вернулась с огорода, набрала воздуха полный рот и выпалила:

– А ты женись на мне. Мне уже семнадцать, и я хорошая хозяйка. Умею делать сыр, квасить огурцы и капусту, потрошить кур и печь куличи. И потом ты давно мне нравишься.