Зловещие, прямо в сердце.

Арина взвизгнула.

— Пьяная? — укоризненно взглянул дедок.

К счастью, объявили ее остановку. Арина осторожно — пол начинал качаться — покинула вагон.

От метро бежала бегом. Снег гнался за ней. Прохожие пролетали мимо — как телеграфные столбы, если из окна поезда смотришь.

Ворвалась в знакомый подъезд, выдохнула: тихая гавань!

Мир на короткое время встал на место. Стены, потолок, дверь. Зина, бессменная приемщица обуви, с очами долу.

— Намасте, Арина.

— Намасте.

Разулась, отдала сапожки.

А под потолком вдруг пролетела синичка.

Арина заморгала. На Зинаиде внезапно появилась тога, в руках лютня, голос громовой, будто церковные колокола:

— Про-ро-роходи в за-а-а-ал!

Ухватиться за стену. Удержаться. Аккуратно, Арина. Собери всю силу воли. Главное, дойти до мата и упасть на него.

Удалось.

Разговоры, мимо ходят, кто-то обращается к ней. А она — на хрустальной белой лодке. Плывет меж облаков. И радостно, и грустно. Грустно оттого, что уголок сознания понимает: никакое это не просветление. Просто чудятся-видятся разные глупости."

"Но тут, наконец, запела тибетская чаша. Зазвучал голос Балаева. И в Арининой голове разом взорвалась тысяча звезд. Взрыв разнес мозг, мысли, тело на миллионы крошечных элементов. Она не видела маму, не видела никого. Только шарик Земли — аккуратный, как на снимке из космоса. Страшная боль от потери тела и безумная радость от того, что теперь она часть Вселенной. А высший разум — это просто светловолосый человек. Он сидел рядом с Ариной (хотя нет, не с ней — ее тела ведь не было!) и просто говорил. Она не понимала ни слова, но впитывала его мудрость как губка.

Медитации Арина не слышала. Ее вообще не было — растворилась, исчезла. Переместилась в другой мир.

Пришла в себя от того, что ее били по щекам. С трудом открыла глаза. Земля. Мерзость.

— Что-о-о с то-обой? — прогремел голос Балаева.

Она отвернулась. Попыталась сбежать — обратно в черное, беззвездное небо. И ей удалось. Хотя краем сознания чувствовала, как ее поднимают, куда-то ведут.

Стены кружились, ходили ходуном. То сжимались вокруг, то разрастались до размеров бального зала. Голос Льва гремел в ухо:

— Пиши!

Арина смеялась. Отталкивала его руку.

Она не понимала, что от нее хотят.

— Ты невменяема-а-а! — грохотал голос. — Пиши расписку, что была на медитации по доброй воле-е-е!

Лицо Балаева морщилось, расплывалось:

— Пиши! Нам не нужны неприятности-и!

Арина хотела сказать, что не будет никому жаловаться. Зачем? Сама виновата. Но не могла вымолвить ни слова.

— Пиши, черт возьми! — бушевал Лев Людовикович.

Ладно. Пусть. Раз надо — так надо.

Она приняла ручку, что ей совали. Вывела под диктовку гуру:

— Горошева Арина Николаевна…

Поставила подпись.

А дальше все завертелось еще быстрее.