Птица смотрела на Богдана единственным глазом — второй был выбит в какой-то, видимо, схватке.

— Кыш, — в ужасе сказал Богдан. И добавил, забыв, что птица его не слышит: — Тебе на юг… Ноябрь на дворе… Убирайся!

Птица ударила крыльями по жести «козырька» под окном и улетела. Богдан, полный дурных предчувствий, стал собираться в университет; обнаружив на ковре под креслом синие колготки сына, испытал приступ раскаяния. Аккуратно сложил колготки, открыл комодик — и наткнулся на стопку альбомных листов: в последнее время Денис много и охотно рисовал, воспитатели в садике хвалили его за «развитие мелкой моторики правой руки»…

Богдан бездумно проглядывал карандашные рисунки, пока не наткнулся на один очень яркий, сделанный гуашевыми красками.

На нем изображена была женщина в оранжево-синем клетчатом платье (кое-где оранжевая и синяя краска слились, но в целом нарисовано было аккуратно). Рядом на коричневом столике (толстая горизонтальная линия и две вертикальных) стоял зеленый круглый кактус в желтом горшке. Иголки были понатыканы карандашом; в сторону от зеленого шара тянулась огромная фиолетовая труба, похожая на граммофонную.

Богдан поднял брови. У оранжево-синей женщины было узкое лицо, нос как у Бабы-Яги и длинный злой рот уголками книзу. В руке она держала прямоугольный предмет — не то сумку, не то чемодан, не то коробку.

Богдан подумал, что обязательно надо похвалить сына за этот рисунок. Или за какой-нибудь другой — но обязательно похвалить; он видит Дениса так редко, возвращается поздно, в субботу сидит в библиотеке… В воскресенье валяется в изнеможении на диване… По утрам, невыспавшийся и злой, кричит на ребенка всего-то за то, что малыш задумался над мыльной пеной в пригоршне…

Стало быть, в субботу — в зоопарк.

Богдан принял решение, и ему стало легче. Он запер дверь, все еще пахнущую новым дерматином, с медным значком «8» (Люськина покупка и гордость), и отправился, почти веселый, на встречу с научным руководителем, которая должна была состояться еще две недели назад, но по множественным уважительным причинам все откладывалась да откладывалась…

Екатерина Сергеевна восседала за профессорским столом. На краю стола стоял кактус, и фиолетовый цветок изгибался, как граммофонная труба.

Одного взгляда на лицо кураторши было достаточно, чтобы понять: похвалы не будет. Ноздри тонкого носа раздувались, тонкий рот изгибался уголками вниз. Екатерина Сергеевна говорила негромко, скупо, и все просчеты, допущенные Богданом, его недоработки и небрежности, очеркнутые красным карандашом, ложились перед ней на стол один за другим — серыми машинописными листами.

Последней легла пустая папка; Богдан смотрел, как беспомощно болтаются завязочки.