И в большей степени это было гаденько: женщина взрослее, мудрее и какой-то микроб на прогулке.

Да ну тьфу ты, блин!

И поэтому по записям с камер наблюдения было видно только то, что я, как бешеный, снёс эти чёртовы ворота, влетел в дом, ну а внутри камер не было, и там моя память жестоко сбоила.

49.

Альберт:

К Алёне хотел очень сильно.

Хотел к Алёне приехать, в ноги упасть. И ведь вот какая судьба, наверное злодейка, что я сидел, ныл о том, что Алёна не может передо мной на коленях стоять, а сейчас готов был сам эти колени в кровь разбить, только чтобы…

Нет, не простила.

Не боялась.

Не боялась, не страдала, а лучше забыла.

Но забыть тут разве что лоботомия поможет.

Я тяжело вздохнул.

Принесли мой кофе, который ударил по мозгам с мощностью ядерной боеголовки.

В груди резко все сдавило, это просто воспоминания так отдавались. Я понимал что не смогу ни позвонить Алёне, ни поговорить с ней, ни что-то попытаться объяснить, я даже не мог узнать у неё ничего и не от того, что она подаст на меня заявление об изнасиловании.

На это вообще плевать.

Бывали такие ситуации, когда лучше свои грехи смывать кровью, поэтому я не боялся правосудия, не боялся судебного разбирательства по этому поводу.

Я просто не мог.

Она мне говорила не о том, что посмеет поступить жестоко. Она говорила о том, что ей очень больно. Больно от того, что сделал я больно, от того, как я себя повёл.

Больно, от того, что я перешёл границу, разделяющую меня и чудовище.

В её глазах я теперь был чудовищем.

Хищным, злобным.

И что с этим делать я не представлял и в пьяном бреду все это время я искал мобильник, чтобы набрать её.

И. И что?

И просто услышать ее голос.

Голос, в котором я бы наверняка различил ноты недовольства, раздражительности, но это был бы живой, родной голос. А самое страшное, что в этом пьяном бреду я безумно боялся, что трубку поднимет Алёна и скажет, что я ошибся номером.

Я не представлял, что теперь делать.

Если Гордей в курсе, то Зина тем более.

И ладно, дети на меня будут смотреть как на ничтожество.

Я не мог вынести самого факта, что я посмел причинить Алёне зло. Я и так ей за последние полгода столько дерьма причинил, что мне самая прямая дорога на каторгу.

Мать, когда узнала, что разводимся с Аленкой что только не наговорила. И то, что в старости она одна окажется, и то, что упаси боже, с отцом что-то случится, а на меня никакой надежды, надежда всегда была только на Алёну.

А что я мог сказать?

Нет, давай я сейчас заведу гарем, рассажу их по разным комнатам в одном доме и будем все жить припеваючи. Зато вот у тебя будет надежда — Алёнка.

Мать просто манипулировала:

Я знал, что она с Алёной по-прежнему общается. Они бы и на день рождения Мити с отцом приехали, да только я старался их на летние месяцы отправлять на море.