— Смеясь, отвечал я.

— А ты че такой весёлый? — В ответ долетало до меня от блондинки.

— Батей стал.

— Ого, блин, давай выпьем!

— В третий раз, — крикнул я, стараясь переорать музыку, девчонка захлопала в ладошки, подтянулись две её подружки, которые тут же сразу оказались в теме—Батей стал, батей стал, прикиньте. В третий раз, — хрипло сказал я, ощущая, что в груди давно не колотилось сердце.

Смеялся, веселился, хлестал бокал за один за одним.

— Любовница родила. — Наконец-то, признался во всеуслышание, девчонки напряглись, но я махнул рукой.

Дерьмово, настолько дерьмово, что за бушующим огнём, за танцами, за алкоголем я прятал себя настоящего, того, кто загибался в темнице собственных грехов. У которого на руках висели кандалы.

Кандалами этими были ребёнок, рождённый сегодня.

Орать хотелось, срывая голос, снова врывался на танцпол, понимал, что в моём возрасте уже нельзя, нельзя так отчаянно веселиться, нельзя так отчаянно дуреть, а на самом деле я ведь просто сходил с ума.

А на самом деле я ведь просто не знал, что теперь делать.

Она же.

Она же была моей самой верной. Самой честной.

С именем её засыпал, с именем её просыпался.

А теперь она чужая.

И прав нет у меня приблизиться, и сил у меня нет для того, чтобы хоть на секунду снова прикоснуться к ней.

— ЭЙ, Альберт, — снова крикнула блондинка, — идём, идём, идём, здесь ещё есть алкоголь был.

— Еще алкоголь, да?

Я уже не помнил себя, просто словно бы в бреду бился о скалы:

Кричал что-то пьяный, смеялся, хотя внутри себя орал, орал, срывая голос, разрывая грудь.

Я не знал, что делать.

Я не знал, почему так произошло.

В какой момент мне показалось, будто бы есть что-то важнее Алёны, в какой момент мне показалось, будто бы я важнее Алёны.

И алкоголь уже не лез, поэтому ворвавшись в туалет, я блевал. Ощущал запах каких-то цветочных духов.

А потом снова выходил к бару.

И давился спиртным.

Музыка долбила в ушах.

До встречи на танцполе, и алкоголь был в кока-коле, а на самом деле у меня в крови.

Не представлял, что буду делать.

Нахрен вообще что-то делать?

Помереть-то проще, уйти один раз и навсегда.

И, вылетев из бара, махнув рукой, я прыгнул в машину, завелся…

Колесил по ночным улицам. Блондинка сидела на пассажирском, подпевала какой-то клубный мотив, танцевала на сиденье и поздравляла с рождением, твою мать, ребенка.

Ребенка, которого я никогда не хотел, ребёнка, которого, вероятно, я никогда не увижу, и тапка была в пол. На спидометре бились цифры.

Сколько мне лет?

Когда я умудрился оказаться настолько глупым, ограниченным.

Когда я вдруг посчитал, что мне кто-то важнее Алёны.

Я бросил машину где-то на набережной, побрел, пританцовывая по ночной дороге.

Двигался вперёд.

Летний ветер бил в грудь, в которой не было сердца, размахивал руками.