За инициативу. И исполнительность!

— Есть! — Тарасевич видел, что старик спасает свой авторитет в глазах подчиненных, и решил не обострять ситуацию. В конце концов, амбиции — дело десятое, полковник ему нравился и лишний раз унижать его необходимости не было. — Сделаю!

— Все. Уходим. — Заместитель начальника уголовного розыска стремительно двинулся к дверям, увлекая за собой Виноградова и Тарасевича.

— Адвоката, сволочи! Ад-во-ка-та-а! — Отчаянный крик униженного бандита выкатился вслед за офицерами в коридор, обгоняя их и дробясь о холодные бетонные стены бесконечно длинного больничного корпуса…

— Перекусите? — вежливо обратился к спутникам Тарасевич, когда они втроем спустились в вестибюль. — Здесь очень приличная столовая. И буфет… Я ходил, пока вас ждал.

— Нет! Спасибо, — полковник не знал, как реагировать, поэтому на всякий случай отказался, — дел по горло. Вот пусть капитан… — Он протянул большую сухую ладонь сначала Владимиру Александровичу, потом руоповцу: — Всего доброго!

— До свидания…

— Всего хорошего. Я сегодня же займусь пленкой. — Тарасевич не рассчитывал на то, что старикан примет его предложение, наоборот. — Баба с возу — кобыле легче! — нехорошо улыбнулся он, оставшись один на один с Виноградовым…

— Ну? Что скажешь? Короче только, времени нет совсем. — Ни в какую столовую они, конечно, не пошли, пристроились в полутемной подсобке, попавшейся по дороге, среди ведер, тряпок, пыли и неистребимого хлорного запаха. — Врет? Или нет?

Вдали от посторонних глаз можно было не притворяться, поэтому тон Владимира Александровича был жестким и требовательным, как обычно бывалые опера говорят с не оправдавшими надежд агентами.

9

Нужно быть гурманом, чтобы различать оттенки дерьма.

В. Барковский, А. Измайлов. «Русский транзит»Виноградов завербовал Сергея Тарасевича не по долгу службы. И даже не на потребу какой-нибудь из расплодившихся в городе преступных группировок, хотя за «ручного» опера из Регионального управления по оргпреступности можно было бы получить неплохие деньги… Владимир Александрович сделал это из любви к искусству, великому и прекрасному искусству тайной войны. Ну и, конечно, чтобы рассчитаться за ту историю…

Прошло уже больше года, но капитан отчетливо помнил: очередной изнурительный допрос, возвращение в камеру — и вдруг азартная, неуместная мысль… А что, если? Если этого опера, такого худого и очкастенького, упивающегося собственной властью и неподкупностью, — да на «крючок»? И под себя его, под себя…

Долгий рассказ редко бывает интересным.