Этим оно, собственно, и занято в настоящий момент.

Синицыну становится страшно. Каждая клетка организма сопротивляется, пытается уйти из-под пристального взгляда, который превращает их в числовые множества. И ему кажется, что он разваливается на миллиард частиц.

Но в то же время он прикован к своему месту. Не может ни крикнуть, ни пошевелиться. И даже проснуться не в силах… (да-да, краешком сознания он понимает, что все это только сон, кошмарный сон)."

"Неужели Катерина с Гнетовым ничего не замечают?

Нет. Катерина уже превратилась в полную разухабистую цифру 8, похожую на снежную бабу.

Гнетов с вытянутой вперед рукой и отклоненным назад корпусом стал цифрой 7. Между ними припала на колено двойка с выгнутой дугой шеей… Это он сам, Синицын.

Восемьсот двадцать семь. 827.

«Это очень важно», – подумал он.

Что важно?

Только теперь ему стало ясно: катастрофа уже произошла. Только что. Двойка склонила голову не потому, что хочет приникнуть к чьей-то груди, а потому, что получила страшный удар в затылок. Потому что она – помеха, преграда. Преграда между семеркой, застывшей в позе дровосека, и восьмеркой в поварском фартуке.

Восемь – два – семь.

Восемьсот двадцать семь.

Стук топора, хруст костей. Холодный взгляд из темноты.

Ужас перед вечностью.

* * *…В конце концов остался только стук.

Тук!

Синицын вскочил с кровати. Голова раскалывалась, будто ее и в самом деле отходили острым тяжелым предметом. И сонное чувство безысходности еще не улетучилось.

Тук! Тук!

– Эй, ты живой там?

Он встал, прошел несколько шагов, массируя затылок. Открыл дверь.

– Отсыпаешься?

Это был Гнетов. Трезвый. Бледный. Одну руку он держал за спиной. На влажных волосах остался примятый круг от фуражки.

– Дождь, что ли? – спросил Синицын. Он думал, что сон продолжается.

– Какой еще дождь? – буркнул Гнетов. – Он пригладил волосы, посмотрел на ладонь, вытер ее о брюки. – Можно войти?

Удивленный такой вежливостью, Синицын молча посторонился. Полковник вошел, прикрыл за собой дверь и остался стоять, хмуря брови.

– Я, это… – Он прокашлялся. – В общем, тут начальство к нам пожаловало, ты в курсе, наверное… Так вот, дело одно есть к тебе, капитан…

– Я больше не при делах, – перебил его Синицын. – Я здесь человек посторонний.

Меня даже не кормят уже три дня.

– Да эти долбачи все перепутали! Вот, поешь, – Гнетов вынул руку из-за спины и положил на стол сверток, поспешно развернул.

Хлеб, банка печеночного паштета, кольцо краковской колбасы, которая пахла так вкусно, что Синицын сглотнул слюну. Но заботящийся о нем Гнетов являл собой столь невероятное зрелище, что он подумал, будто еще спит. Может, поэтому он отломил кусок колбасы, отщипнул хлеба и принялся жадно жевать.

– Тебя обратно на довольствие поставили.