Император читал эти отчёты с неизменным выражением лица, но внутри знал, что это безрассудство рано или поздно закончится плохо. Северяне вытаскивали своего лидера буквально на верёвках, рискуя при этом сами. Он не понимал — или не хотел понимать — что Разломы не прощают даже сильнейших.

Император делал вид, что это его не касается, но прекрасно понимал: если однажды они не успеют, Север окажется в руках того, кто решит играть в политику совсем другими методами. И тогда баланс на границе изменится за одну ночь.

Чёрный рынок. Доклад управления: цепочки поставок, новые мастерские за чертой, свежая партия нелегальных имплантов, ушедшая через два порта, которые, как всегда, «не причём».

Он не любил этот пласт работы. Не потому, что грязь — грязь была везде, где текут деньги и кровь. А потому, что без этой грязи многого бы не стало. Слишком много судеб на нём держалось — и не только тех, кто носит перстни с гербами.

Двадцать процентов гвардии — люди из простых. Бывшие портные, учителя, повара, дети караванщиков. Никто из них не вступил бы в строй на равных с дворянами, не будь у них возможности усилить тело. Легально — цены ломают позвоночник, ещё до операции. Нелегально — риск, но шанс. Он видел их досье — глаза, в которых горит благодарность тем, кто дал возможность. Чёрный рынок дал, да. Но кто позволил ему жить?

Он позволил. Дозированно. Столько, чтобы хватало тем, кто достоин, и не хватало на бунт. Если опустить цены, аристократия завоет, заявляя, что «их кровь обесценили». Если задрать — гвардия просядет. Везде нужны весы. Он взял карандаш и черкнул ремарку: «Порог цены — оставить. Квоту на столицу — снизить. Допустить провинциальные партии с выборочной проверкой».

Чуть в стороне лежала записка из Совета Церкви: очередной запрет на «небогоугодные» усовершенствования плоти. С печатями, подписью архонта, ссылкой на старые постановления. Он перелистал, не спеша. Каждое второе слово — «грех», каждое третье — «скверна». В конце — привычная просьба «обратиться к свету». Он положил лист обратно.

Церковь была здесь всегда — слишком давно, чтобы её можно было вытеснить за один королевский указ. Он бы, может быть, и рад. Как на Севере — два посольства, остальным — за ворота. Не будет. Здесь они пустили корни в фонды, в училища, в семьи. Они бы пережили даже его, если бы он позволил. Но он не позволял.

Иногда церковь делала за него то, что не должна делать армия. Выжигала гниль там, где официальная рука оставила бы слишком заметный след. Он не любил это признавать вслух. Но порядок держится не только на светлых словах.

Дверь тихо качнулась.

— Ваше Величество, — склонился дежурный, — утренний брифинг.

— Войдите.

Трое.