— Боже, боже, боже, — стонет, отчаянно мотая головой и остервенело, кусая манящие губы, вздрагивает и содрогается всем телом, а я едва успеваю накрыть ее губы, ловя рвущийся наружу, протяжной стон.

А после она обессиленно обмякает в моих руках и утыкается носом в грудь, тяжело дыша, и я окончательно убеждаюсь, насколько с ней все иначе и как сильно я в ней погряз.

Сопротивляться бесполезно...

Ксюша

«Что я наделала» — первая мысль, посетившая мою бестолковую голову.

Господи, стыд-то какой, как теперь… как быть-то?

Я же просто…я практически отдалась ему на этом столе, в своей квартире, в то время, когда за стеной находилась моя четырехлетняя дочь.

И теперь я даже не знаю, что хуже: то, что позволила ему или то, что мне понравилось.

Егор тяжело дышит, прижимая меня к себе, а мне стыдно, так стыдно, что даже голову поднять не в силах. Как в глаза-то ему смотреть? Как себе смотреть в глаза?

— Ксюш, давай только без истерик, да? — словно читая мысли, опережает меня Волков.

И не выпускает, из своих стальных объятий не выпускает, продолжает удерживать одной рукой, так сильно, что нет у меня никаких шансов вырваться, а вторая… вторая все также находится там, где ее вообще не должно быть. Боже, это какой-то дурацкий сон, в котором я так просто позволяю себя трогать, гладить и не могу, просто не могу сопротивляться.

— Егор, — ладонями упираюсь в грудь парня, всеми силами стараясь взять себя в руки, заставить шевелиться обмякшее после сногсшибательного, ошеломительного просто оргазма, тело.

— Только заикнись о неправильности, — цедит сквозь зубы, рука сжимается на талии, причиняя легкую боль, отрезвляя, прогоняя наплывший, затопивший сознание морок.

— Но это так, — хриплю, потому что голос внезапно садится, теряется, и во рту такая тотальная засуха, что говорить становится невозможно.

Отстраняюсь немного, Волков позволяет, видно осознав, что боль причиняет, но продолжает удерживать. Поднимаю голову, смотрю в горящие пламенем голубые глаза. И взгляд этот — полный нескрываемого, хищного желания — пугает, и в тоже время вызывает какое-то странное ощущение эйфории, легкости. Тело, отказываясь подчиняться сигналам разума, реагирует крупной, сладкой дрожью и легкими спазмами внизу живота. Сама того не понимая, не контролируя совершенно ситуацию, я сжимаю бедра и с ужасом наблюдаю, как на лице Волкова появляется хищная, обещающая улыбка.

— Хочешь еще раз? — наклонившись ко мне и цепляя мочку уха, шепчет тихо, а я глаза прикрываю и дышать начинаю тяжело и часто. — Хочешь ведь, я чувствую, не сопротивляйся, Александровна, все равно ведь сдашься.

Последние слова на меня словно ушат с ледяной водой действуют. Марево, затмившее рассудок рассеивается в тот же миг, а вместо него накатывает тошнота и отвращение к себе.