— А я по-вашему здесь с ненужными? — отряхивал Роман колени, лишь бы на этого индюка не смотреть.

— Ну ты понял, что я хотел тебе сказать, — хотел он похлопать зятя по плечу, но тот разогнулся и коротышка Марк Мурзин смог потрепать его только за локоть.

— Я же предупреждал, что это детский праздник, и никакие деловые вопросы мы сегодня решать не будем. Разве Лиза вам не сказала?

— Нет у нас ни входных, ни выходных, ни праздников. Деньги не терпят пустоты, — многозначительно произнёс он одну из своих любимых бессмысленных фраз.

— Природа не терпит пустоты. Вселенная не терпит пустоты. А деньги, — выдернул локоть из его пухлых пальцев Роман, — деньги счёт любят."

"Но этому недалёкому и грубоватому человеку, Роман давно уже бросил что-то объяснять. Им и разговаривать было не о чем. У тестя была одна тема: бабло.

Бывший директор угольного разреза так любил деньги, что в своё время даже отсидел за разворовывание народного добра. Но кореша ему воздали по заслугам и, когда по дешёвке распродавали природные ресурсы, даже взяли «терпилу» в долю, сделали совладельцем. Но ему всё было мало. Он настолько любил деньги, что продал за них единственную дочь. За деньги, что Гомельский вложил в их угольную компанию, он и вручил ему Лизавету в качестве приданого. А не угольный разрез шёл как приложение к их ненаглядной Лизоньке.

И первый раз сегодня Роман подумал: а не продешевил ли он. А точнее: не погорячился ли, решив утереть нос Моржову. И хотя деньги вложил удачно, Миха Моржов до сих пор гаденько посмеивался, намекая, что думал Роман в тот момент хреном и Лизу никогда не любил.

«Значит, даже мой хрен умнее твоих аналитиков», — отшучивался Гомельский, подчёркивая, что это была хорошая сделка.

«Что совой об сосну, что сосной об сову — один хрен сове больно», — усмехался Моржов, намекая, что он сам не стал тратиться исключительно потому, что Прекрасная Елизавета один хрен выбрала бы красавчика Гомельского и нашла бы способ убедить отца. А у Моржова, полноватого, лысеющего, неинтересного, были к ней чувства, но не было шансов. И Роман не стал переубеждать его, что всё было наоборот: предложи Моржов больше и Елизавета не стала бы перечить отцу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но всё это было давно в прошлом. Сейчас, глядя на постные рожи «нужных людей», на их пивные животы, свисающие над ремнями, на подбородки, что укладывались складками, когда они прикуривали сигары, на высокомерные рожи, с которыми они пришли просить (просить!) денег, Роман думал о том, что ведь бизнес может быть другим. Может. Не наворованным, не наживающимся, не кумовским, а честным, самостоятельным, белым.