Но проклятое солнце слепило так, что пришлось приложить руку к глазам козырьком.

— Вы не подскажете, а офис Марины Вячеславовны где найти? — остановился напротив неё высокий мужчина, загораживая свет.

— А… там, — неопределённо махнула рукой сама Марина Вячеславовна, не найдя что сказать. Но не вид господина Гомельского собственной персоной при костюме, расстёгнутом вороте белоснежной рубашки, атлетическом развороте плеч и трёхдневной щетине её смутил. Нет. Девочка, что он держал на руках.

Пухленькая малышка, с хвостиком в слегка вьющихся волосах, вцепилась маленькими пальчиками в руку отца, и уставилась на Марину глазёнками-бусинками так внимательно, что женщина нервно сглотнула и не нашлась что ответить. Как не нашла в себе и сил отвернуться от следа на лбу и переносице, что виднелся между ярких тёмных бровок. Точно такой же был у её девочки.

«— Ребёнок лежит неправильно, будем ждать пока развернётся, — сняла врач окровавленные перчатки после осмотра и небрежным кивком дала понять, что Марина может слезать с гинекологического кресла.

— А если она не развернётся? — едва терпя схватку, что повторялись теперь так часто, что почти не получалось отдохнуть, пыталась попасть женщина босыми ногами в брошенные тапочки.

— Значит, стешет себе о ваш позвоночник лицо, или свернёте ей шею при родах, — равнодушно пожала плечами врач. — Но будем надеяться на лучшее»."

"Она не развернулась, маленькая упрямица. И этот багровый след — синяк, что остался у неё на переносице и на лбу — первое, что увидела Марина, когда новорождённую малышку положили ей на грудь. И ещё взгляд, серьёзный, внимательный. И глазки-бусинки, которым она разглядывала плачущую от счастья мать. Первый и последний взгляд, которым они обменялись. И момент, что до мельчайших подробностей остался в памяти. А потом её забрали, и Марина свою девочку больше не видела. Никогда.

В ушах ещё стояли слова старенькой медсестры про укус аиста и пятнышках на затылке, когда в вену предательски воткнули иглу, чтобы зашить многочисленные разрывы, полученные при родах. А когда она очнулась после наркоза — её малышки уже не было.

«Нужно слушать, что говорит акушерка и выполнять, чтобы потом не плакать. Говорю тужиться — тужиться, говорю дышать — дышать, — отчитывала её та же врач, что сказала о неправильном положении ребёнка и которая сухо, равнодушно сообщила, что к сожалению, ребёнок не выжил. — Тянут до последнего, рожают первого к сорока годам, а потом удивляются, что такие последствия».