И получила в обмен на них обрезок доски, когда её остановил мужской голос.

— Может, всё же я? Марина Вячеславовна? — протянул руку к её почти инструменту пролетариата господин Гомельский собственной персоной. — Подержите ребёнка. И отойдите, пожалуйста, подальше.

Она и отказаться не успела, когда в руках у неё оказалось это сокровище весом килограммов десять, тёплое, уютное, такое незнакомое и знакомое одновременно. И оно не заплакало, не испугалось чужой тёти, а лишь застыло и не моргая рассматривало её с интересом.

— Отойдите! — крикнул Гомельский, заставив Марину очнуться и посторониться.

Одним ударом доски распахнул дверь щитовой. Заслонившись от дыма и искр, оценил обстановку и принял решение в долю секунды.

Громко щёлкнул выключатель, к которому он бесстрашно протянул руку.

Свет дрогнул, но не потух. И в огромном зале стало удивительно тихо — все тридцать транспортёров замерли, словно окаменевшие волны, с гребней которых по ячейкам и распределялся товар. За что вся эта массивная конструкция получила своё поэтическое название «волнорез».

— Марина Вячеславна, — торопился к ним как мог на разбитых артритом ногах пожилой мужчина. — Я на восемнадцатом складе был.

— Александр Степаныч, опять пятнадцатая линия, — прижала к себе девочку Марина. И отвлеклась от электрика, когда её пухлые ручонки с ямочками цепко схватили браслет — единственное украшение, что она зачем-то носила. Очень уж красиво переливались его крупные литые стеклянные бусины. А ещё она часто перебирала их в руках как чётки, когда думала.

— При такой мощности подключённого оборудования, — сильный, уверенный голос Гомельского обратил на себя взгляды всех, в том числе и пожилого электрика, которому его речь и предназначалась. — Зная, что именно с этой линией проблемы, было не самое умное решение поставить предохранитель по амперам превышающий силу возникающего тока. Конечно, он не сработал, и хорошо, что выгорел не весь щиток, — отшвырнул он в сторону доску, зло отряхнул руки и обратился к Марине: — На вашем месте я бы его уволил.

Он протянул руки к ребёнку.

— Хорошо, что вы не на моём месте, — спокойно парировала Марина. Словно от сердца отрывая это пахнущее детской присыпкой, клубничным шампунем и счастьем материнства существо, что было его дочерью.

Но малышка неожиданно заартачилась. Скривила губки, громко запротестовала. И ни за что не хотела ни покидать её руки, ни отдавать оккупированный браслет.

— Возьми, возьми, маленькая, — легко сняла Марина с руки украшение. И довольная улыбка, с которой дитё тут же потянуло его в рот, стала лучшим событием сегодняшнего дня.

Правда возвращаться к отцу она всё равно не хотела. Демонстративно отворачивалась, громко, безутешно, показательно плакала.