Обескураженный, отложил блокнот.

Синьор Б. был бы недоволен.

Майя глаз не сводила с французского окна на кухне: поля погрузились во тьму; переваливая через окружающие холмы, туман проникал в маленькую долину, где было расположено имение, и огней селения, обычно мерцавших вдали, было не различить.

– Думаешь, что-то произойдет?

Не раньше, чем ночью, в три часа двадцать три минуты, подумал про себя психолог, вспомнив время и дату на «лонжине» Пьетро Дзанусси. Похоже, и я превращаюсь в параноика.

Майя закуталась в кардиган, который Пьетро уже видел на ней: теплая кофта, наверное, заменяла объятие, в котором она нуждалась. Майя отошла от окна и вернулась к нему. Взяла за руку, на которой был сломан безымянный палец, осмотрела повязку, уже заскорузлую.

– Ты так и не сказал мне, как это случилось.

Я упал в могилу, чуть не признался он. Но передумал.

– Поскользнулся дома.

Девушка взглянула на него испытующе, ей хотелось понять, правду ли говорит доктор. Потом заявила:

– Повязку надо поменять."

"Они уселись друг против друга под сенью колпака над огромным неразожженным камином. Майя, держа его ладонь в своих, бережно разматывала бинты. Джербер сидел покорно, полностью предавшись ее воле. Ощущал ее теплое дыхание, вдыхал аромат рыжих волос.

Желал одного: чтобы это совершенное молчание не прерывалось.

– Почему гипноз и почему с детьми? – все-таки спросила девушка. – Только из-за отца?

– Я всегда полагал, что в разуме, еще не развившемся, остается нечто первозданное, подлинное, еще не подвергшееся порче: драгоценное пространство свободы. – Он помолчал, потом добавил: – Ответы, которые находят дети, приводят взрослых в замешательство. Думаешь, это единичный случай? Мы улыбаемся каждый раз, когда они нас просвещают своей мудростью, когда говорят что-то, выбивающее нас из колеи. Мы к ним относимся снисходительно, как к щенкам, когда те вдруг выкинут что-то неожиданное, трогательное; считаем детишек забавными, и только. На самом деле все гораздо глубже.

– Ты прав, – согласилась Майя.

– А ты почему выбрала парапсихологию? – спросил Джербер, подозревая, что под этим кроется не простой научный интерес к исследованию непонятных явлений.

– Я уже говорила тебе, что моя мать финка, а отец итальянец. Я потеряла обоих, когда была еще очень маленькой. В автокатастрофе.

– Прости, я не знал, – сказал доктор. Ему и в голову не приходило, что у Майи мог быть настолько личный мотив.

– Меня вырастили дядя и тетя, родня по матери, и я не была обделена любовью… Но все равно тосковала, это чувство меня преследовало всю жизнь. Словами его не выразить.