Заслышав зов из вице-президентской приемной. Олимпиада покидала в портфель дискеты и блокнотик и сказала Никите, что уходит.

— Далеко? — спросил тот и зевнул.

— Ухожу навсегда! — объявила Олимпиада. — Меня, наверное, сейчас уволят.

— Да брось ты, не дури!

— Я не дурю. Марина всерьез решила от меня избавиться, разве ты не понял?

— Не-а, — сказал Никита, — ничего я не понял. Просто она истерит опять. Климакс у нее начался до срока. Или вовремя? Чего-то я забыл, сколько ей лет, принципиальной нашей!

— А сколько бы ни было, — заявила Олимпиада. — Умолять ее я не стану.

— А проставиться? — вопросил Никита, который больше всего на свете любил поесть и выпить «в компании». — Отходную?

— Будет тебе отходная! Только не сейчас. Сейчас я ее видеть не могу. Если она придет трындеть, что я коллектив разлагаю, я ей в рожу вцеплюсь, и меня увезут в околоток.

— Ку-уда?

— Ту-уда, — отозвалась новая, улучшенная Павлом Добровольским Олимпиада Тихонова. — Пока, Никитос! Ты тут выполняй, перевыполняй и вообще не дрейфь!

Расправив плечи, она пошла по коридору, очень высокая, очень прямая, совершенно уверенная в себе, и в жизни, и в том, что теперь-то уж все и всегда будет хорошо.

По дороге домой нужно будет заехать в магазин и купить пармской ветчины подороже, дыню и шампанское, чтобы вечером с Люсиндой и Добровольским отпраздновать увольнение как следует. Вряд ли Добровольский пьет шампанское, особенно такое, которое продается в московском супермаркете, но, впрочем, он может пить свое виски.

Если бы неделю назад кто-нибудь сказал ей, что в кабинет вице-президента за извещением об увольнении она отправится в таком хорошем настроении, она плюнула бы лгуну в его лживые глаза, вот как бы она поступила!.

"Но сейчас она шла именно за извещением, и у нее было отличное настроение, и она твердо знала, что теперь все уладится так или иначе, потому что есть Павел Добровольский, который знает все, ничего не боится и отвечает за жизнь ее, Олимпиады Тихоновой, и вселенной в целом.

Должно быть, это было очень глупо, и глянцевые Библия, Коран и катехизис на этот счет почему-то помалкивали, рассуждая все больше о том, как именно следует соблазнять шефа во время совещания, но Олимпиада твердо знала, что мир устроен именно так.

В центре его Добровольский. На орбите она, Олимпиада, а в некотором отдалении, на прочих орбитах, все остальные люди и события вроде увольнений с работы, взрывов и подозрений.

Ей весело было идти за увольнением — вот что с ней сделалось.

Секретарша сочувственным кивком показала ей на дверь — входи, мол, раз уж так получилось! — и Олимпиада вошла.

— Можно, Николай Вадимович?

— Входите.