Его переживания были нам понятны, особенно когда он после слов:

Слезы не знал я никогда,Но тут я плакал без стыда, -

восклицал:

Кто видеть мог? -

и, поднимая руку над головой, сам себе отвечал замирающим шепотом:

Лишь темный лесДа месяц, плывший средь небес.

Мы по себе знали, что одному ночью в лесу страшно - волки, медведи, лешие…

Но больше всего нам нравилось, как Ваня изображал схватку /Мцыри с барсом. Он отскакивал назад, делал прыжок вперед, наносил удар и, обращаясь к нам, говорил:

Удар мой верен был и скор.

Это был не Ваня, а сам Мцыри с суковатой дубиной в руке.

Ваня опять уже молча сидел за столом, позванивал ложечкой в пустом стакане, а у нас перед глазами все еще прыгал окровавленный барс.

- Наградил бог нашего Ваню талантом, - говорил Филипп Иванович.

Растроганная хозяйка, смахивая с глаз слезы, спрашивала:

- Самоварчик подогреть, что ли?

- Подогрей, Панечка, подогрей, не жалей угольков для хороших гостей. И булочек на тарелку еще нарежь. Чего пустым чаем-то полоскать животы! - говорил Филипп Иванович, подмигивая нам.

ОПЯТЬ ШАГАТЬ И ШАГАТЬ

Побывали мы в гостях и у нашего инспектора, в котором с первого раза почувствовали человека, желавшего нам всякого добра.

Алексей Петрович жил со своей большой семьей при училище, занимал квартирку, выходящую в коридор, где мы толклись во время перемен. А кухня, в которой хозяйничала его жена, Клавдия Ивановна, помещалась по другую сторону коридора. Иной раз, подняв возню, мы сослепу налетали на Клавдию Ивановну, и она роняла тарелки или проливала на нас горячие щи. Поэтому, прежде чем выйти в коридор, она обычно кричала:

- Ребята, я с посудой, осторожнее!

Иногда во время уроков Алексея Петровича она заглядывала к нам в класс и звала мужа:

- Лешенька, выйди на минутку.

Алексей Петрович не любил этого.

- Ну чего тебе? - сердито спрашивал он, выходя, и возвращался в класс сердитый."

"На переменах Клавдия Ивановна часто просила нас: «Пожалуйста, ребята, очень прошу вас, не шумите у дверей - Олечка больна».

У нее постоянно болел кто-нибудь из детей, а их было много. На переменах они шныряли среди нас по коридору, но мы никак не могли запомнить их по имени - все были маленькие и все рыжеволосые, в отца.

«Ну как, Олечка, выздоровела?»

«А я не Олечка, я Лена», - обиженно отвечала девочка.

Сам Алексей Петрович был человеком тяжело больным. Закашляется на уроке в платок, выйдет из класса и не вернется.

«Господин инспектор в постель легли», - объявлял в таких случаях сторож Алексей.

Приходил доктор. Проводив его, сторож говорил:

«Чего тут доктора могут поделать, ежели у человека душа сгорела?»

Но проходил день-другой, и Алексей Петрович появлялся в классе, свежий, румяный, в пиджаке с блестящими пуговицами и в ботинках, начищенных до зеркального блеска.