Чтобы согреться, залезаем все на печку, лежим голодные, и мать утешает: недолго, мол, терпеть, скоро отец приедет, привезет муки, рыбы… А если хорошо заработает в лесу, купим корову, и тогда можно будет похлебать молочка, шанег напечь, киселя наварить…

- А вот когда Васька выучится на псаломщика, писаря или еще на кого большого, будет на жалованье… - начинала она мечтать.

- Скорее, Васька, учись, а то ждать уже надоело, - говорили и братья и сестры.

Я сам понимал, что мне надо торопиться, да что поделаешь: в училище два класса; в младшем классе три отделения, в старшем - два, и в каждом отделении, как ни торопись, надо год просидеть."

"Давно уже ничего не осталось от моих дырявых валенок - награды за «Генерала Топтыгина»; износились и бахилы, купленные отцом на мой пастушеский заработок, и теперь, собираясь утром в училище, я обувался в чьи попало бахилы - старших братьев и сестер или матери, смотря по тому, кто зазевается. Брат Иван, не желая из-за моего ученья сидеть до вечера в избе босым, стал на ночь класть свои бахилы под голову; но у брата был такой крепкий сон, что мне ничего не стоило вытащить у него бахилы даже из-под головы.

Если мороз был большой, бахилы не спасали меня, хотя я, выходя из избы, сразу пускался в путь рысью. Приходилось по дороге обогреваться. Добежав до Погоста, я обогревался у церковного сторожа Епери, а в Шуринге заходил погреться к давнему приятелю отца, старику Печенке, жившему в крайней избе деревни; от него до училища, помещавшегося на другом краю Шуринги, было еще далеко.

Заходя к Печенке, я раздевался, садился на лавку возле двери.

- Ты, паренек, ведь Леонтия сын? - спрашивал меня Печенка.

- А чей же еще? - отвечала за меня его старуха. - Весь вылитый в матку.

- Так чего же у двери сидеть! Проходи вперед, раздевайся, будь гостем!

Раздеваюсь, складываю свои вещи в угол, под образа, и сажусь на лавку тут же.

- Учишься, паренек? - спрашивает Печенка.

- Учусь, - отвечаю я.

- И в кого он только уродился такой! - удивляется старуха. - Батька неграмотный, братья собак гоняют, а этот, какой бы лютый мороз ни был, идет учиться!

- Такой предел от бога положен: кому собак гонять, а кому учиться, - говорит Печенка.

Он встает и идет к шестку за угольком, чтобы закурить трубку. При этом в ногах его раздается такой треск, что я смотрю на них и не могу понять, кости это трещат или сапоги.

В молодости Печенка много лет бурлачил и, работая в холодной воде, схватил сильный ревматизм.

- Что глядишь? Сильна музыка? - спрашивает Печенка, закуривая трубку.

Закурив, он садится и продолжает разговор об ученье:

- Учись, учись, паренек! Выучишься, тогда у тебя не будет в ногах такой музыки, как у меня.

ЗОЛОТАЯ ГРАМОТА

Третье, последнее, отделение младшего класса я окончил с похвальным листом.